Чтение онлайн

В общем, надо было бы, конечно, убираться подобру-поздорову…

В крепость железных решеток Витя уже не верил. Настолько не верил, что сегодня даже не запер ее. Так только – повернул дважды ключ в хлипкой редакционной двери. И когда наверху в глухом шуме взмыл тонкий смертный вой, стало ясно, что удочки надо сматывать. И Витя торопливо принялся закрывать программу, чтобы одеться и тихонько выскользнуть из этого вертепа, пока сюда полиция не нагрянула. Полиция, с ее контингентом из местных уроженцев, вызывала у Вити ненависть более сильную (экзистенциальную), чем служащие и посетители престижного салона.

Но одеться он так и не успел.

По коридору протопали шаги, и сильный хриплый голос крикнул: «Шай, сюда! Здесь кто-то есть!»

В дверь саданули кулаком и тот же голос гаркнул:

– Открывай!

И Витя (ненависть – экзистенциальное чувство!), вместо того чтобы торопливо открыть полиции дверь и подобострастно объяснить – кто он здесь и для чего, – Витя крикнул с плохо скрываемым азартом:

– А такого блюда – «хрен рубленый» – не хочешь попробовать?

После чего дюжие полицейские навалились на хлипкую дверь и после нескольких молчаливых ударов выбили ее без особого усилия. Ввалившись в редакцию еженедельника «Полдень», они увидели маленького толстого человека в трусах и пляжных сандалиях.

– Голый! – проговорил пожилой полицейский другому, что помоложе. – Из той же компании. Руки за голову! Лицом к стене!

– Допроси его, я – наверх! – сказал он и вышел.

Витя – руки за голову – стоял лицом к стене и думал – что скажет Зяма на всю эту историю. А сказать она должна приблизительно следующее: так тебе и надо, Иом Кипур не ярмарка, еврейский Бог не барабашка. Стой теперь в трусах и рассматривай свои сандалики.

Первым делом полицейский – рослый и избыточно, по-индийски, красивый молодой мизрах, обхлопал Витины трусы, хотя странно было бы предположить, что Витя мог спрятать в них оружие.

– Не забудь задницу обыскать! – предложил Витя мизраху наглым и отчаянным тоном. – Найдешь там ядреный геморрой. Но учти – он стреляет не пулями.

И следующие минут десять тем же хамским тоном (с руками за головой) он объяснял полицейскому Шаю, что имеет право верстать свою газету в каком угодно виде и в какой угодно позе, хоть раком, потому что он законопослушный гражданин и платит налоги, и ему нет дела ни до борделя со всеми его обитателями, ни до бравой израильской полиции с ее облавами, чтоб все они разом провалились и лопнули.

После того как Шай достал из кармана его висящих на стуле брюк удостоверение личности и проверил его, Витя еще добавил, что он думает об израильской полиции вообще и о государстве Израиль – детально.

– Ладно, опусти руки, – сказал Шай. – Можешь одеться.

Витя обратил внимание, что лицо мизраха заросло многодневной щетиной – знак траура.

– А что, – спросил он, – опять моряки бедокурят? Случилось чего?

– Случилось, – ответил тот. – Мы их давно пасем.

– Ты что – похоронил кого-то?

– Да, – сказал полицейский Шай. – Племянника, сына сестры. Единственного.

– Леванон?

– Да.

– Так не берут же единственных! – удивился Витя.

Шай усмехнулся:

– А ты не знаешь, как это бывает, когда приходит твой ребенок и хватает тебя за горло, и говорит, что ему стыдно перед друзьями, и обещает всю жизнь ногой не ступить в родной дом, если ты не подпишешь эту проклятую бумагу в армию, разрешение… Вот и она подписала, моя сестра… А я теперь говорю: пусть бы он всю жизнь домой не ступил, правильно? Но пусть бы он в других местах ступал, и бегал, и ездил, и баб трахал…

Он подошел к окну, выглянул.

– Сколько стоит здесь съем?

– Триста долларов, – сказал Витя, переобувая туфли.

– Дешево…

– А ты думал, я за ради удовольствия бок о бок с блядями работаю?

– Слушай, что я тебе скажу… – ответил Шай со вздохом, – бляди – еще не самое страшное в жизни.

Минут через десять спустился пожилой полицейский и велел идти за ним.

Они поднялись на лестничный пролет и остановились: на полу, привалившись спиной к стене и подняв колени, сидел вчерашний расписной Витин посетитель, проходящий сквозь железные двери.

Он усмехался, полуприкрыв глаза, и обеими руками сжимал темный продолговатый предмет в низу живота. Вите даже показалось сначала, что он цинично демонстрирует полицейским свои мужские доспехи.

Но уже через секунду стало ясно, что это – рукоятка ножа, а своим полуприкрытым взглядом расписной человек смотрит уже совсем в иные дали, проходит в иные Врата и демонстрирует в иных инстанциях все ипостаси души…

Однако, подумал Витя, дорожной молитвой тут не отделаешься.

Уже привычные за последние годы тошнота и пустынный холод подкатили к его сердцу. Господи, подумал он, а ведь этот парень уже абсолютно и бесконечно свободен…

– Ты знаешь этого человека? – спросил Шай.

– Да, – сказал Витя. – Это Машиах…

Острый нож для разделки мяса – не очень длинный, но с удобной рукояткой, она купила в лавке недалеко от Еврейского квартала Хеврона. Теперь надо было только дождаться первой звезды, когда у евреев закончится их Иом Кипур и в Эль-Кудсе [15] открываются кафе, бары и ночные клубы.

В город она доберется на арабском такси, это недорого. У нее уже приготовлены деньги.

На самом деле ей никого не хотелось убивать. Она вообще была вялой некрасивой девушкой зрелого возраста – весной ей стукнуло двадцать два года. И пока четыре месяца назад она не встретила на рынке в Хевроне своего бывшего учителя Абд-Эль-Вахаба, из школы «Алия», где она закончила девять классов, у нее, да и у всей семьи, была еще надежда, что ее засватают. Мало ли бывает! Вдовец или инвалид… Вон, Риджа, например. Без руки, но все остальное ведь на месте…

Нет, дольше тянуть было нельзя. Сегодня ее вырвало чуть ли не за столом, она успела выбежать. Брат Фатхи так странно, так внимательно весь день следит за ней.