Чтение онлайн

— Сенатор, я понял её именно так.

— Если вы обратитесь непосредственно к тексту её речи, — указал МакГвайр, — то увидите: она заявила, что статус ныне оккупированных систем должен быть определен в соответствии с законодательством Республики.

— Но разве это не равнозначно требованию возвращения их под наш суверенитет?

— Нет. Это равнозначно требованию вернуть их в сферу действия нашей юрисдикции. Мы должны быть уверены в том, что их население сделало свой выбор свободно, а не под давлением оккупантов. Требование «вернуть их нам» может быть истолковано как требование возвращения этих систем под наш постоянный политический контроль вне зависимости от волеизъявления населения.

— Но определение этого волеизъявления должно проводиться под нашим присмотром. Вы согласны с такой трактовкой слов президента, сэр?

— По существу — да.

— А как по-вашему, допустят ли это манти? — не унимался Хеннеман.

Тейсман вдруг понял, что затаил дыхание. МакГвайр заколебался, потом покачал головой.

— Честно говоря, Роланд, я не знаю, — печально сказал он. — Должен сказать, что весь предыдущий опыт общения с ними… не внушает нам оптимизма.

Тейсман мысленно выругался. До сих пор у него не было особых претензий к сделанным в ходе программы заявлениям МакГвайра. Этого нельзя было сказать про выступления сенатора в других местах, да и от рассуждений по поводу аннексии Звезды Тревора как предлога для дальнейшей территориальной экспансии лучше было воздержаться, но, в конце концов, сенатор имеет право высказывать свою точку зрения. К сожалению, какими бы разумными и сдержанными ни выглядели замечания МакГвайра, на деле они — а главное, последняя фраза — только подливали масла в огонь общественного негодования, разгоравшийся все жарче в связи с вопросом об оккупированных мантикорцами звездных системах.

И сенатор должен был понимать это не хуже Томаса Тейсмана.

— Как вы полагаете, готова ли президент Причарт примириться с их «не внушающей оптимизма» позицией? — спросил Хеннеман.

— В прошлом, — ответил МакГвайр, осторожно подбирая слова, — возможность выбора для нашего президента и для Республики в целом была ограничена пагубным соотношением сил, унаследованным нами от режима Пьера. Независимо от наших желаний, у нас не было реальной возможности настоять на своем.

— Вы считаете, что теперь ситуация изменилась?

— Ситуация возможно изменилась, — поправил МакГвайр. — Безусловно, заявление военного министра Тейсмана об увеличении численности нашего флота должно быть принято к сведению обеими сторонами и оказать определенное влияние на дальнейший ход переговоров. Судя по тону выступления президента Причарт, она надеется, что это произойдет. Она недвусмысленно указала на тот факт, что мы на протяжении нескольких лет пытаемся добиться разумного решения фундаментальных проблем путем мирных переговоров, без каких-либо признаков встречного движения со стороны Звездного Королевства. Ни один человек в здравом уме не желает возвращения к военному противостоянию с Мантикорским Альянсом. Мы делаем все возможное, чтобы избежать ситуации, которая сделает подобный исход хотя бы вероятным. Тем не менее, как напомнила нам президент, настало время, когда резерв уступок исчерпан, ибо поступаться фундаментальными принципами мы не намерены. По моему мнению, предъявленное президентом Причарт требование Звездному Королевству вести переговоры в духе доброй воли и предоставить населению оккупированных систем право определить свое будущее на референдуме, проведенном в соответствии с законами Республики и под её контролем, является разумным и справедливым. Могу с уверенностью заявить, что эта позиция пользуется широчайшей поддержкой всех представленных в Конгрессе политических партий. Все патриотические силы готовы сплотиться вокруг неё и госсекретаря Джанколы.

— Если я правильно вас понял, сенатор, — задумчиво произнес Хеннеман, — вы хотите сказать, что готовы поддержать позицию президента, даже если она будет сопряжена с риском возобновления активных военных действий?

— Есть вещи, Роланд, — торжественно ответил МакГвайр, — достаточно важные как для национальных интересов, так и в смысле глобальных принципов, чтобы оправдать любой риск. На мой взгляд, благосостояние и право на самоопределение граждан Республики, живущих в условиях оккупации иностранной державой, без сомнения, подпадают под обе эти категории.

Сенатор прекрасно рассчитал время, с усмешкой подумал Тейсман: сразу после этих слов последовал рекламный блок. Теперь зрителям лучше всего запомнится последняя фраза, а вместе с ней суровые карие глаза и волевой подбородок сенатора МакГвайра.

— Выключить, — скомандовал Тейсман, и голографический контур послушно погас и бесшумно ушел в гнездо под потолком.

Подвинув кресло ближе к столу, военный министр обвел взглядом собравшихся. Стол был огромный: за ним, считая самого Тейсмана и Арно Маркетта, разместились восемнадцать адмиралов и коммодоров, и каждого сопровождали по меньшей мере два или три помощника.

Многие из этих офицеров выглядели необычайно молодо для столь высокого ранга — собственно, это соответствовало истине. Уничтожив старый Октагон вместе со всей штабной верхушкой Народного Флота, Сен-Жюст пробил огромную брешь в рядах высшего командования флота. Последовавшие затем чистки превратили эту брешь в зияющую пропасть. Тейсману, когда он возрождал флот, не оставалось ничего другого, как продвигать по службе молодых офицеров, заполняя множество вакансий, и он (как и те, кто получал новые звания) знал, что опыта у новых назначенцев недостаточно. Именно по этой причине Тейсман совмещал в своем лице должности военного министра и главнокомандующего Флота. Как ни абсурдно звучало это в его собственных ушах, на сегодняшний день он единолично был самым опытным офицером всего Флота Республики.

А пятнадцать стандартных лет назад он был всего лишь коммандером.

Но при всей своей молодости и неопытности эти люди составляли сейчас Генеральный Штаб, и именно с ними приходилось работать. Кроме того, следовало признать, что за последние четыре года они очень многому научились.

— Вы сами всё видели, леди и джентльмены, — сказал, помолчав, Тейсман. — Могу лишь добавить, что, поскольку председатель Комитета по иностранным делам озвучил эту позицию в «Часе Хеннемана», её следует трактовать как официальную.

Стол обежали послушные смешки, и он тоже тонко улыбнулся, хотя веселиться совсем не хотелось. Правда МакГвайр выступил с куда меньшим запалом, чем следовало опасаться, имея в виду его тесные рабочие связи с Джанколой. Тейсман не знал, отражает ли эта сдержанность истинную позицию сенатора, но был склонен считать, что это именно так. МакГвайр, несмотря на контакты с Джанколой, никогда не делал секрета из собственной крайней озабоченности предупреждением ситуаций, которые, по его мнению, могли привести к перерастанию дипломатического противостояния со Звездным Королевством в новый военный конфликт. Но, в каком-то смысле, именно это придало веса его последним словам, и Томасу Тейсману не нравилось возникшее у него ощущение.

Тейсман подозревал, что даже Элоиза Причарт существенно недооценила силу общественной реакции, спусковым крючком для которой послужила её речь. Кажется, растущее негодование на обструкционизм мантикорцев начинало перевешивать и усталость от недавней тяжкой войны, и даже глубоко укоренившийся страх перед Мантикорским Альянсом. Возможно ещё хуже была сила глубинного негодования публики по поводу унизительного и сокрушительного поражения, нанесенного Хевену мантикорцами. Тейсман достаточно повидал проявлений человеческой природы, чтобы понимать, что реваншизм, порожденный обидой, гораздо опаснее логически объяснимого гнева, а сила этой обиды удивляла даже его.