Чтение онлайн

Проводив его гримасой, Елена повернулась к оползню. Нагромождение булыжника скрипело и трещало от внутренних перемещений теперь гораздо сильнее, обещая в любой момент другие обвалы, но она проигнорировала опасность и встала на коленях у подножия оползня. Она наклонилась вперед, будто подставляя свою спину кнуту, и всхлипы прерывали ее голос, когда она стонала:

— Увы, ранихин! Увы, Мирха! Моя оплошность убила тебя.

Кавинант заспешил к ней. Он жаждал обнять ее, но ее печаль остановила его. С трудом он заставил себя сказать:

— Это моя вина. Не упрекай себя. Мне следовало лучше ездить верхом.

Он нерешительно протянул руку и погладил ее шею.

Его прикосновение, казалось, обратило ее боль в гнев. Она не пошевелилась, однако заорала на него изо всех сил:

— Оставь меня в покое! Это ты во всем виноват. Ты не должен был посылать ранихинов к Лене, моей матери!

Он отшатнулся, словно она ударила его. Сразу вспыхнула собственная инстинктивная ярость. Его моментально охватил ужас своего падения в ее глазах, как внезапный пожар охватывает сухое дерево. Ее скоропалительное обвинение изменило его в одно мгновение, словно все спокойствие недавних дней было неожиданно превращено в обиду и злость прокаженного. Он онемел от грубого оскорбления. Шатаясь, он повернулся и гордо пошел прочь.

Ни Баннор, ни Морин не последовали за ним. Они были заняты ранами и ссадинами своих ранихинов и его мустанга. Он прошагал позади них, затем продолжил спуск в долину, как клочок бессильной ярости, безнадежно трепещущий на ветру.

Через некоторое время глухие стоны оползня за спиной стали затихать. Он продолжал идти. Запах трав пытался отвлечь его, манил утихающий шум и темный, мягкий, тихий, сладостный покой соснового леса. Он отверг их, прошел мимо отрывистым, механическим шагом. Тупая ярость раздражала мозг, гнала все дальше. Снова! — кричал он сам себе. Каждая женщина, которую я любил!… Как могло случиться такое дважды в жизни?

Он продолжал идти так, пока не прошагал почти целую лигу. Тогда он заметил, что находится возле журчащего потока. Долина по обеим сторонам ручья была изрезана оврагами. Он шел, внимательно осматриваясь по сторонам, вдоль нее, пока не нашел заросший травой глубокий овраг, из которого не была видна северная часть долины. Там он улегся на живот, чтобы поглодать старую кость своего оскорбления.

Прошло время. Тень наползала на долину по мере того как солнце двигалось к вечеру. Сгущались сумерки, словно вытекая из щели между скал. Кавинант перевернулся на спину. Сначала он с суровым удовлетворением наблюдал, как темнота ползет по стене гор к востоку от него. Он чувствовал, что испытывает желание остаться в обществе лишь ночи да собственных утрат.

Но вот опять, с удвоенной силой, вернулось воспоминание о Джоан.

Это заставило его принять сидячее положение. Еще раз он обнаружил, что удивляется жестокости своего заблуждения, той злобе, что разлучила его и Джоан — для чего? Адский огонь! — выдохнул он. Сумерки заставили его почувствовать, что он слепнет от переполнявшей его злости. Когда он увидел Елену, идущую к нему по оврагу, она, казалось, шла сквозь легкий туман проказы.

Он отвернулся от нее, попытался сосредоточить взгляд на слабеющем свете, отбрасываемым заходящим солнцем на скалу к востоку от них; и пока его лицо было обращено в другую сторону, она подошла, уселась на траву у его ног. Он мог живо ощущать ее присутствие. Сначала она молчала. Но когда он все еще отказывался встретиться с ее пристальным взглядом, мягко сказала:

— Любимый. Я сделала для тебя статуэтку.

С усилием он повернул голову. Она наклонилась в его сторону с многообещающей улыбкой на губах. Обе ее руки протягивали ему белый предмет, казавшийся сделанным из кости. Он совершенно не обратил на него внимания; его глаза впились ей в лицо, словно в своего врага. Умоляющим тоном она продолжила:

— Это сделано из костей Мирхи. Я сожгла ее — чтобы оказать последнюю честь, какая была в моих силах. Затем из ее костей я сделала это. Для тебя, любимый. Пожалуйста, прими ее.

Он взглянул на скульптуру. Против воли она вызывала интерес. Это был бюст. Сначала он показался слишком большим по размеру, чтобы быть сделанным из кости лошади. Но затем он увидел, что четыре кости каким-то образом были состыкованы вместе и сплавлены. Он взял фигурку из ее рук, чтобы рассмотреть поближе. Его заинтересовало лицо. Черты были не такими грубыми, как в другой костяной фигурке, виденной им. Оно было худым, вытянутым, непроницаемым — пророческое лицо с волевым выражением. Статуэтка изображала кого-то знакомого, но он не сразу узнал лицо.

Затем, осторожно, словно боясь ошибиться, он сказал:

— Это Баннор. Или кто-то из Стражей Крови.

— Ты смеешься надо мной, — ответила она. — Я не настолько бездарна. — В улыбке ее было какое-то особенное удовлетворение. — Любимый, я сделала тебя.

Его ярость медленно угасла. В конце концов, она была его дочерью, а не женой. Она имела право на любой упрек, казавшийся ей справедливым. Он не мог оставаться с ней злым. Он осторожно опустил бюст на траву, затем нагнулся к ней и, как только село солнце, обхватил ее обеими руками.

Она жадно приняла его объятие и на несколько секунд прильнула к нему, словно обрадовавшись, что гнев прошел. Но постепенно он почувствовал, как изменилась напряженность ее тела. Ее слишком страстная любовь, казалось, стала жестокой, почти назойливой. Какая-то натянутость сделала грубыми ее руки, заставила ее пальцы сжать его, словно клешнями. Дрожащим от страсти голосом она сказала:

— Ядовитый Клык уничтожил бы и это.

Он поднял щеку с ее волос, повернул ее так, чтобы было видно лицо.

Взгляд ее глаз остудил его. Несмотря на слабый свет, они потрясли его, словно погружение в ледяные воды северного моря. Странность ее взгляда, необычайная его сила усиливались, концентрировались до тех пор, пока ее глаза не стали выражением чего-то дикого и беспредельного. Вселяющая страх мощь вырывалась из них. Хотя ее взгляд не был устремлен на него, он как сверло проходил через него, оставляя кровавый рубец. Это было видение картины конца света. Он не мог придумать для всего этого другого названия, нежели ненависть.