Возгорится пламя
Шрифт:
Чтобы попытаться снова войти в борозду, капитан дал задний ход, но Енисей, играя суденышком, принялся кидать его, как щепку, со струи на струю и, разъярившись, с размаху ударил о большущий камень недалеко от левого берега. Все закачалось, затрещало. Корму будто отрубило топором, и она понеслась вниз по течению, подобно половинке скорлупы ореха. Из машинного отделения вывалился полуголый кочегар, докрасна разогревшийся у топки, и, разгребая шугу, пробивался к береговой отмели. Какой-то парень, едва успев ухватиться за доску, скрылся в бурунах. Поплыли сундуки и корзины. Поплыли ящики с книгами и рукописями Лепешинского… Он махнул рукой, — выбраться бы самому из беды.
В трюм хлынула вода.
Не взорвался бы котел… Успеть бы за борт… Может, вынесет на мелкое место.
По нижней палубе с грохотом покатились от борта к борту бочки с рыбой, и пароход повалился на бок.
Хозяин бочек, тучный бородач, упал на колени и, вскинув руки к небу, плаксиво завопил:
— Микола-батюшко!.. Вызволи, святой угодник!
Из каюты первого класса на четвереньках выполз жандармский полковник в синем мундире и умолял всполошенно бегавших людей:
— Помогите! Ну, кто-нибудь… Дайте руку!
А впереди у борта металась женщина с младенцем на руках. У нее растрепались волосы на ветру, широко открыты безумные глаза. Еще секунда, и она уронит кричащего ребенка в реку или вместе с ним свалится за борт.
Мелькнула в сознании Оля: «Доведется ли снова вместе?..»
И Пантелеймон Николаевич, пробежав мимо жандармского полковника, крикнул женщине:
— Стойте! — Выхватил у нее ребенка. — Я ловчее вас.
Прижимая его левой рукой к груди, правой придерживаясь за поручень, побежал возле борта.
Камень, о который разбился «Модест», уже облепили пассажиры. Сорвавшиеся вниз, стоя по пояс в ледяной воде, уцепились за его щербатые бока.
Младенец пронзительно вскрикивал. Казалось, вот-вот задохнется у груди Лепешинского.
Мать с отчаянным визгом бежала за ним…
2
…Месяцем раньше Лепешинский провожал на пароход жену.
Им не хотелось еще одну зиму жить на севере. К тому же они опасались, что местный полицейский заседатель, взяточник и держиморда, разгневанный на то, что с ним не захотели «играть в картишки», может в очередном доносе обвинить «в нелегальном общении с местным населением». Тогда не миновать жестокой кары. И у них возник план: Ольга поищет себе службу где-нибудь в южных волостях, а потом Пантелеймон будет просить разрешения отбыть там последний год ссылки. План удался, — знакомый врач подыскал для молодой фельдшерицы вакантное место в селе Курагино, у подножия Восточных Саян.
Вспоминая о первых злосчастных родах и опасаясь неожиданностей в далеком пути, Ольга пригласила себе в помощницы пятнадцатилетнюю девушку Лену Урбанович, дочь поляка, сосланного еще в 1865 году за изготовление фальшивых паспортов для участников восстания. Родители сказали:
— Увозите далеко, так берите ее в дочери.
Начались сборы в дорогу.
Ольга уложила все вещички в чемодан. На дно запрятала портреты Карла Маркса, Николая Чернышевского и Софьи Перовской, написанные и подаренные Пантелеймоном ко дню их свадьбы.
Пантелеймон подал жене карту:
— Вот посмотри: Курагино не так уж далеко от Шушенского. И в оба эти села дорога — через Минусинск. Может, тебе удастся повидаться с Ульяновым. Поклон ему нижайший!
На проводы собралась вся колония ссыльных — коммуна, целый год питавшаяся совместно.
— Оленька! Милая! — говорила за ужином Лирочка Якубова. — Развалится у нас общий стол с твоим отъездом. Ты всех тормошила. И огурцов на зиму насолили, и грибов, и капусту вырастили, и картошки накопали…
— И сена накосили, — в тон ей добавил один из друзей.
— Посмотрела бы я, как вы станете доить корову! — усмехнулась Лирочка. — Остается нас две женщины. Через день доить да стряпать — невмоготу.
— Как-нибудь обойдетесь, привыкнете.
— Без тебя, Оленька, квашня без дрожжей. Я такой хлеб выпеку, что все зубы поломают.
Пришли деревенские парни и девушки, за один год полюбившие певческие вечеринки; принесли медового пива.
Зная, что по улице похаживает стражник, провожане запели безобидное: «Что так скучно, что так грустно…»
Утром все ссыльные и деревенские хористы собрались на обрывистом берегу, где пришвартовался пароход. Из всех домов вышли бабы проводить беспокойную лекарку. И белые платочки, словно зимние куропатки, взлетали над толпой, пока пароход не скрылся за островом, мохнатым от зарослей тальника и черемухи.
3
В то же самое время Ульянов получил долгожданный ответ на свое прошение: губернатор разрешил приехать в Красноярск на неделю для лечения зубов.
Зубы уже давненько не беспокоили Владимира Ильича, но от такой поездки он не мог отказаться. Дело оставалось только за деньгами.
Надя сказала, что можно занять у матери, — Елизавета Васильевна сэкономила свою девятирублевую пенсию за несколько месяцев.
Теща охотно одолжила деньги. И такую сумму, что хватит не только на поездку, но и на необходимые покупки, и даже на подарки для здешних друзей.
— Надюша, запиши на бумажку, — попросил Владимир, стоя у конторки, на которой была раскрыта рукопись «Рынков». — Детям Проминских — игрушки. Миняю — лошадь. Я обещал.
— Коньки. Себе и мне. И, я думаю, маме тоже.
— Конечно, — согласился Владимир и, что-то проверяя в рукописи, начал пересчитывать на счетах. — Запиши все, что нужно.
— Две шапки. Тебе и мне, — продолжала Надя, делая пометку на листке. — Полотна белого и серого. Себе на рубахи. Хорошо бы тулуп.
— Да, и тулуп.
— Проминским для Брониславы ткани на кофточку, — подсказала Елизавета Васильевна из соседней комнаты. — Девушка взрослая, а здесь обносилась. И ей надо поинтереснее.