Чтение онлайн

— Надеюсь, вы заметили, что я сказал «огорчен», а не «возмущен», — сказал он. — Это не попытка преуменьшить возмутительность случившегося. Полковник Павловский… Ах, как невыразимо трудно объяснить все это постороннему человеку! А вам еще труднее все это понять, я уж не говорю — простить. Понимаете, Павловский за меня — без секунды размышления — готов отдать жизнь. И ему все время мерещится, что мне грозит опасность. Час назад он явился ко мне и рассказал все. И отдал вот это… — Савинков положил перед Федоровым два знакомых ему листа. — Если вы захотите, Павловский извинится перед вами. Хотя для него — офицера до мозга костей — сделать это будет невероятно трудно. Но я прикажу, и он сделает. Хотите?

— Мне кажется, вы говорите не о том, совсем не о том, — тихо и очень серьезно сказал Федоров. — Самое печальное состоит в том, что худшие характеристики вашим людям, которые я слышал у нас в Москве, полностью подтвердились. Мелкий авантюризм, мелкий и низкий… Ну скажите, как я должен доложить своим коллегам эту историю? Как истерику офицера до мозга костей? Как?

— По-моему, об этом можно совсем не докладывать, — ответил Савинков. — Главное, что мы провели полезные переговоры.

— Нет, уважаемый Борис Викторович, у нас не принято утаивать что-то от ЦК. Последнее — я обязан задать вам еще один вопрос, всплывший у нас на заседании ЦК, когда обсуждалась возможность контакта с вами.

— Я готов ответить на любой вопрос, — оживился Савинков.

— Знаете, о чем я пожалел сегодня утром? Что у меня нет своего Азефа, который мог бы защитить меня от опасности.

Бледное лицо Савинкова приняло серый оттенок, а в сузившихся глазах его появился тусклый блеск злости.

— Я вас не понимаю, господин Мухин, — не без угрозы сказал он.

— Все вы отлично понимаете, — устало ответил Федоров. — И не мы первые недоумеваем, почему, имея рядом полицейского провокатора Азефа, вы ни разу не попались всерьез в руки полиции, а когда это случилось в Севастополе, вы сумели совершить фантастический побег из тюремной крепости прямо в Румынию.

— И наконец, — подхватил с яростью Савинков, — почему Иван Каляев пошел на эшафот, а я, его сообщник по убийству великого князя, заработал на книжке обо всей это истории? Да?

— Ну, вот видите! — усмехнулся Федоров. — Вы сами все знаете…

— Для меня высший суд — суд партии! — с пафосом воскликнул Савинков. — И этот суд меня оправдал, снял с меня все эти гнусные обвинения. Кстати, и самое последнее обвинение, будто я нарочно, вместо того чтобы по приказу партии казнить Азефа, дал ему возможность бежать.

— Да, у нас был разговор и об этом, — заметил Федоров.

— К сведению вашему и ваших коллег, я оставил эту партию только после того, как с меня официально были сняты все обвинения. А если бы этого не произошло, я пустил бы себе пулю в лоб…

Савинков стал пить кофе, и Федоров увидел, что его рука, державшая чашечку, дрожит — он был крайне разгневан и обижен. Его длинные подпухшие глаза совсем прикрылись, и вдруг по его лицу разлилось выражение страдания. Федоров смотрел на него и думал: «Неужели все это актерство? Тогда в нем пропадает просто великий артист».

Федоров подождал немного и вынул из жилета часы.

— Мне, пожалуй, пора, — сказал он, но встать не торопился, ожидая, что Савинков после всего, что случилось, должен сделать какое-то заявление. Должен! Федоров ждал, и лицо его в это время не выражало ни сочувствия, ни гнева, ни осуждения, он был очень спокоен и решил молчать до того момента, когда нужно будет уходить.

А Савинков, казалось, окаменел, уставившись на пустую кофейную чашечку. Вдруг он ее резко отодвинул и сказал торжественно и мрачно:

— Я хочу быть вам полезен. А главное — России. Если говорить откровенно, я весьма заинтересован в вашей организации. Мой девиз сейчас — все силы в один кулак! Однако я не имею права принимать ответственнейшие политические решения вдали от России, я должен глубоко изучить возникшие там проблемы и возможности. К сожалению, сам я сейчас очень занят. Но, понимая, что время не терпит, в самом скором времени я направлю в Россию своего доверенного человека. Особо доверенного.

Они простились.

Люба с подарком примчалась уже на вокзал. Скорей всего Савинков решил так проверить — действительно ли Мухин уехал…

Поезд судорожно дернулся и остановился под крышей варшавского вокзала. Федоров из глубины вагона наблюдал за перроном, не торопясь выходить. Интересно было, встречают ли его агенты польской охранки?.. Может, вот этот богатырь с тараканьими усами, сердито смотрящий на выходящую из вагона публику? Нет, все с таким же сердитым видом он пошел навстречу маленькой женщине, осторожно обнял ее, и они пошли по перрону… Толпа встречающих быстро редела.

Федоров взял свой чемоданчик и вышел из вагона. И тотчас заметил впереди метнувшегося за газетный киоск мужчину в длинном сером пальто, в гетрах и плоской шляпе.

В билетной кассе ему пришлось стать в очередь. Ближайший поезд на Вильно был через полтора часа. С ним Федоров и уедет. Он должен как можно скорее перейти границу, чтобы не пропустить впереди себя савинковского ревизора. В Вильно, согласно плану поездки, ему нужно только усилить к себе интерес капитана Секунды.

День был дождливый, и в зале билетных касс с прочно запыленными окнами было сумеречно и пахло мокрым сукном. Люди в очереди были под стать погоде — сумрачные, неразговорчивые. Тем лучше — никто не полезет с вопросами. К расписанию поездов подошел человек в плоской шляпе и стал читать. Федоров разглядел, что у него было желтое, нездоровое лицо.

Когда Федоров пришел в ресторан, человек с желтым лицом появился там незамедлительно. Он сел в конце зала и закрылся развернутой газетой. Ясно — польская охранка извещена о его проезде…

А в Вильно его встречал сам капитан Секунда. Он точно знал, в каком вагоне едет Федоров, но нарочно стоял у самого конца перрона и делал вид, что его интересуют только красивые дамы. Еще издали он увидел Федорова и, пожелав себе удачи, пошел ему навстречу.

— Как это мило с вашей стороны! — обрадовался Федоров, увидев капитана.