Возвращайся!

* * *

Королек

Середина июня.

Бреду без цели по центру моего городка.

С утра свистел ветер, мел пыль, и листья в отчаянии цеплялись за ветки, чтобы не сорваться и не унестись в тартарары. Небо неотвратимо тяжелело, угрюмело, наливалось темно-синим и фиолетовым. Потом – на пробу – раза три или четыре всухую треснула молния, и громыхнул гром.

Около двух часов дня шандарахает так, что сотрясаются небо и земля, и голосят, пиликают противоугонные устройства автомашин.

И вместе с этим истошным хором заводит свою однообразную песенку моя мобила. Я бы наверняка не услыхал ее, если б она не принялась ласково и настойчиво массировать мою задницу.

Вытаскиваю игриво вибрирующий сотовый из заднего кармана джинсов – и в мой мозг входит глухой ровный, негнущийся, как лом, голос Завьялова, когдатошнего мафиози и нынешнего капиталиста:

– Поговорить надо. Лучше прямо сейчас.

– А по какому поводу, если не секрет?

Не соизволяет ответить, словно я вообще ни единого слова не произнес. И продолжает:

– Где встречаемся? Я подстроюсь под тебя.

– На Бонч-Бруевича, в кафушке «Белокаменная». Знаешь такую?

– Найду.

– Через полчаса.

– Согласен, – коротко соглашается он.

Двигаюсь в сторону «Белокаменной», недоуменно гадая про себя: зачем это я понадобился бывшему бандиту, а ныне преуспевающему бизнесмену? И сам себе по-философски невозмутимо отвечаю: скоро выяснишь, Королек. Но мое любопытство Завьялов раздразнил.

В прошлом году я заполучил гипертонию. Скорее всего, это – результат работы веселых головорезов Француза, которые не так уж и давно, в 2008-м, с гиканьем и визгом отрабатывали на мне мастерство сокрушающих ударов – руками, ногами, головой, а также разнообразными подручными средствами.

Так я стал человеком Солнца. Это очень романтично, ребята, если бы не было так больно. Когда солнечный ветер (удивительная фиговина, о которой понятия не имею) пробуждает на матушке-Земле геомагнитную бурю, у меня начинает раскалываться башка.

Впрочем, ноет она и поздней осенью, и во второй половине марта, когда температура пляшет вокруг нуля. И летом – перед грозой.

Вот и сейчас голова гудит, а сердчишко принимается прыгать мячиком, скок-поскок. Или это – предчувствие надвигающихся событий?

До кафе добираюсь быстро: моя правая нога полностью зажила, и я как можно чаще хожу пешком, испытывая счастливое удивление от послушной управляемости собственного тела.

В забегаловке очередь, человек десять. Беру поднос, вилку, нож, ложку и двигаюсь вдоль раздачи, набирая харч.

Когда расплачиваюсь с кассиршей, возникает Завьялов в сопровождении охранника. Я ухмыляюсь, заранее предвкушая, с каким изумлением он станет озирать непритязательный интерьер. И, наконец, поймет, что пригласили его сюда нарочно, чтобы немножко сбить спесь. Но он сумрачно скользит по мне взглядом и покупает стаканчик растворимого кофе.

Усаживаемся за столик у окна. Телохранитель остается стоять рядом.

Я без особой охоты принимаюсь за трапезу. Завьялов отпивает глоток и рассеянно смотрит на меня, будто пытается уяснить, кто перед ним.

– Катю, жену мою, убили, – буднично, не повышая голоса, произносит он. – Позавчера похоронил.

Только теперь замечаю, что он осунулся, глаза как будто расширились и глядят на меня тускло, точно мертвые.

– Сочувствую, – говорю я. И умолкаю. Больше мне сказать нечего.

– Расследуй это убийство, – хрипло говорит Завьялов, и не понять, то ли просит, то ли приказывает.

Я пожимаю плечами.

– Во-первых, ты наверняка надавил на ментовское начальство. И бабла пообещал немерено. Так что ребятки проявят надлежащее служебное рвение. Во-вторых, у тебя есть возможность купить всех лучших сычей города. Зачем тебе какой-то Королек?

– Сам не знаю, – он пожимает округлыми покатыми плечами, задумчиво кривит губы. – Может быть, потому что с тобой связано прошлое…

И принимается рассеянно крутить одноразовый стаканчик, кажущийся махоньким в его здоровенной лапе.

Мне жаль этого молчаливого мужика, похожего на слесаря или водилу. И в то же время понимаю, что он – совсем не тот человек, который вызывает сострадание. Скорее следует пожалеть того, кто окажется на его пути.

– Ладно, – вздохнув, говорю я, – введи меня в курс дела. Кто, по-твоему, мог желать ее смерти?

– Даже не представляю. Она много времени проводила дома, в коттедже. Никого не трогала, не обижала – интеллигентка. Ну иногда выезжала в центр города: бутики, кафе, фитнес-центры, парикмахерские и прочее.

– Может быть, в последнее время она была чем-то подавлена, удручена?

– Катя – человек сильный, ипохондрией не страдает… Не страдала… – поправляется он, слабо усмехнувшись.

– Тебе известен круг ее знакомств?

– Более-менее, – Завьялов коротко взглядывает на меня и опускает глаза.

И я вспоминаю: он же нанимал сыщиков следить за ней, когда ревновал к журналисту Алеше.

– Мобильник жены у тебя?

– У ментов.

– А записная книжка?

– Катя все держала в памяти.

Он уставляет бессмысленный взгляд на пустую хрупкую пластмассовую емкость, которую зачем-то все еще держит в руке, – и неожиданно, с хрустом сдавив в кулаке, швыряет жалкий комочек на стол.

Что мне сказать ему в утешение? Мужайся? Глупо. Терпи? Еще глупее. Каждый перемалывает горе в себе. В одиночку. Даже родные могут в лучшем случае сопереживать. А я – человек посторонний.

Ливень обрушивается внезапно. Стекла кафушки заволакивает пелена. И люди, и собаки разбегаются кто куда. А навек неразлучная парочка – гром и молния – продолжают яростный спор света и звука, сверкания и грохота.