Возвращение Каина
Шрифт:
— Я… постелю… вам… в зале…
В первый день, когда Кирилл ночевал в комнате Аннушки, а она всю ночь заучивала молитвы, ничего подобного не было. Напротив, он ощущал спокойствие и облегчение, что тот ее порок, замеченный у старика художника в мастерской, оказался выдумкой, наваждением, а ее желание позировать обнаженной находило оправдание в редкой красоте тела, его пластике и гармонии. Кирилл прикурил одну сигарету от другой — пальцы подрагивали и потели ладони. На кухню заглянула Аннушка:
— Пойдем, я тебе покажу ванную.
Он измял, изломал сигарету в пепельнице и, качнувшись, встал. В ванной умылся холодной водой, посмотрелся в зеркало, изобразил рожу садиста-убийцы, но сам себе показался не смешным, а страшным. Аннушка отвела его в залу, уложила на диван и сказала:
— Спи, милый, и ни о чем не думай. А мы с мамой посекретничаем.
И он как-то облегченно и сразу уснул.
Проснувшись же утром, он мгновенно все вспомнил и увидел возле своего плеча спящую Аннушку. И не испытал ни бешеных приливов страсти, ни жгущей жажды близости; стало просто хорошо от сознания собственной силы воли и самообладания, что она может вот так доверчиво и спокойно спать рядом, прикасаясь к нему обнаженным телом. За окном светило солнце, и непорочное утро будто святой водой освящало, окропляло каждый уголок этого порочного дома.
Беготня по Москве началась еще в тещиной квартире — они проспали и теперь опаздывали повсюду. Скупщица золота нервничала, и монеты в ее руках, настоящие, сверхточной царской чеканки, единственные в мире, способные стоять на ребре при его мизерной толщине, не стояли и валились. Кириллу самому пришлось их выставлять — так проверялась подлинность монет. После шумного, визгливого ее неудовольствия она взялась пересчитывать деньги, но и деревянные рубли не слушались ее рук, смешивались, спутывались, рассыпались. Тут же, в магазине, она наконец обменяла мелкие купюры на крупные, и Кирилл, распихав их по многочисленным карманам камуфляжа, взял Аннушку за руку и вывел на улицу.
— Представляешь, мы — миллионеры! — сказал он. — Не дурное ощущение? Что бы такое сотворить помимо свадебных расходов?
— Знаю что. За мной! — скомандовала Аннушка. Они носились по магазинам, попадая то в перерыв, то под санитарный час или вовсе подныривая под руки служащих, неизвестно по каким причинам закрывающих входные двери. Они долго не могли отыскать то, что хотела Аннушка, и обнаружили это лишь на Арбате, прошаркивая его ногами в ожидании очередного перерыва. Инвалидная ручная коляска была совсем новенькая, с запаянным в целлофан сиденьем и стоила не очень дорого — всего двести пятьдесят тысяч.
— Берем! — крикнула Аннушка и, чтобы не перехватили, плюхнулась в коляску.
— Берите, берите, — сказала пожилая женщина и вдруг заплакала. — Может, вам послужит… Моему сыночку вот не послужила, и поездить не успел…
У Кирилла отчего-то затряслись руки, когда он стал отсчитывать деньги: за коляской стояла чья-то смерть…
— Нам она бесплатно досталась, — продолжала женщина. — Как гуманитарная помощь… Но я вынуждена продавать. И уступлю за двести.
Ее, похоже, смущал камуфляж Кирилла: она не сводила глаз — жалость и любовь светились сквозь слезы. Хотя было видно, что он молод, с руками и ногами, а пороха и не нюхал…
Удачная покупка на Арбате омрачилась чужим горем, но ненадолго: человеческая теснота и суета словно стерли эту тяжелую пыль с коляски, растащили ее по городу, и скоро Аннушка, не страдая комплексами, села в уютное кресло.
— В метро!
И он покатил ее сквозь сутолоку улиц, переходов, и с одержимыми прохожими творилось невероятное — они расступались, давали дорогу, извинялись, если ненароком толкали коляску или совали ноги под колеса. Мнимая инвалидность делала Аннушку еще прекраснее, и это было так заметно, так ярко поражало глаз и воображение, что даже прозревал вечно слепой московский прохожий. Им так понравилась игра, что и в метро они решили въехать на коляске и хоть раз в жизни прокатиться бесплатно. Только на сей раз в кресло уселся Кирилл и, чтобы не смущаться, не стыдиться этой мальчишеской забавы, изобразил на лице маску свирепого выродка с тяжелой челюстью, низким лбом и раздутым носом.
— Только не расколись, — шептала ему Аннушка. — Засмеешься — убью!
И они въехали в вестибюль метро и прокатились по служебному входу бесплатно, однако с ужасом приближались к эскалатору — как спускаться? Аннушке не удержать коляску на ступенях! Но тут подвернулся мужчина, ловко схватил за подлокотники и удерживал коляску, пока не спустились на станцию.
— Спасибо, — грубо прохрипел Кирилл, входя в роль.
Им помогали въезжать и выезжать из вагона, потом подниматься по эскалатору, спускать коляску по ступеням на привокзальной площади. И уже давно было пора остановить эту игру, но как теперь встать и идти ногами, когда так много народа видело «инвалида» в камуфляже, а на каждом шагу возле коляски оказывались желающие помочь хрупкой женщине, везущей раненого мужа. А если еще и в электричку въехать, так до дома не встанешь!
— Что делать? — спрашивала шепотом Аннушка. — Я уже устала! Ты же тяжелый!
— Мы забыли, что слишком приметные! — шептал он, помогая руками крутить колеса. — Я встану и пойду! И наплевать! Пусть думают!
— Ты что? Стыдно! Люди видят!
Игра превращалась в муку, а до перрона оставалось сто метров!
— Давай постоим, — предложил он. — Перестанут обращать внимание — я тихо встану.
Они остановились и сразу поняли, что зря: если раньше люди провожали взглядами, то теперь ожидающие поездов попросту останавливались и таращились. Молодой офицер-инвалид и красавица жена! Это ли не примета времени и его трагедия?!
— Стоять нельзя! — Аннушка покатила его дальше, но не на перрон, где все видно, как на эстраде, а в толчею, к коммерческим палаткам.
В толчее Кирилл неожиданно вскочил и пошел ногами, И никто на «выздоровление» не обратил внимания…
Всю обратную дорогу было не смешно.
А им хотелось веселья и радости, и потому так быстро забывались досадные случаи, неудачи и даже игры с огнем. Коляску до утра они спрятали у Аристарха Павловича, который тоже жаждал веселья и от радости перецеловал молодых, а от потрясения их прозорливой добротой долго им пел дифирамбы.
Утром же, после пробежки по звенящему птичьему лесу, после купания с жеребчиком, они торжественно вкатили коляску в комнату бабушки Полины. Она посмотрела на это никелированное чудо, на свою давнюю, но несбыточную мечту и строго спросила:
— Я вам на что деньги давала? А вы на что тратите?
— Мы продали монеты с большой выгодой, — деловито и по-мужски объяснил Кирилл. — В два раза дороже. И все сосчитали. На свадьбу восемьсот тысяч — за глаза!
— Такого подарка принять не могу! — заявила непокорная бабушка Полина. — Подите и продайте.