Возвращение в Итаку
Шрифт:
Прижатый к столам капитан едва уклонялся от танцующих, им было тесно, и они двигались по залу, захваченные ритмом и музыкой; капитан едва продвигался к столу, а в спину ему ударяли слова стоявшей на эстраде певицы в коротком платье колоколом.
– Возвращайся! Там-парарам-там-там! Возвращайся! – пела она, и призыв ее повторял оркестр. Снова призывала певица вернуться, и ей вторил зал, не останавливая своего вращения по часовой стрелке. Капитан только сейчас заметил это и вспомнил, что почему-то всегда танцуют именно так – по часовой стрелке.
«А вот и они, – подумал капитан. – Сидят напротив и молчат. О чем они думают, Галка и Стас?»
– А вы что же? – спросил капитан. – Последний вальс?..
– Тебя ждали, – сказала Галка.
Капитан пожал плечами.
– Чашечку кофе с лимоном бы не грех, – сказал он.
– Уже заказали, – сказал Стас. – Сейчас принесут.
Капитан начал тихо злиться: все у них продумано наперед.
Зал тем временем кружился под крики «Возвращайся!», и капитану захотелось заорать во все горло: «Ну вот я и вернулся! И что?»
И тут вальс кончился. Оркестранты поднялись со своих мест, у помоста, на котором они все стояли, возник неожиданно Васька Мокичев. Он сказал что-то руководителю, и оркестранты снова взялись за инструменты, а Мокичев направился в сторону столика, за которым были капитан, Решевский и Галка, сел с капитаном рядом, толкнув его под столом коленом.
– Слушай, старик, для тебя играть будут, – шепнул он, наклонясь.
В зале погас свет.
Все ждали. На помосте выросла фигура саксофониста.
– По просьбе наших гостей, моряков, вернувшихся после перегона судов на Дальний Восток, исполняется народная песня о Колыме! – объявил по микрофону музыкант.
«Черти, – подумал капитан, – полосатые… В фольклор занесли».
Под эту мелодию танцевать никто не решился. Зал притих и молча слушал неведомо кем придуманную песню.
Капитану захотелось вдруг, чтоб никого не было рядом, он обозлился на Мокичева, тоже, уважил… Не то чтобы песня расстроила его, но, как говорят, не в жилу попал Васька…
Я знаю, меня ты не ждешь
И писем моих не читаешь…
«Что же мне делать, – подумал капитан. – Говорят, за любовь надо сражаться. Надо. А кто определит, где начинается и где кончается любовь?»
Он повернулся к стене, с которой длинноволосая девушка протягивала ему ладони, полные янтаря.
«Зачем ты женился на Галке? – спросил себя капитан. – Ты ведь знаешь, что женщину нужно любить, забывая обо всем, или не любить вовсе… А можешь ли ты сказать, что Галка была для тебя дороже всего на свете? Да, в море ты думал о ней, торопился вернуться в порт. Но едва кончался срок пребывания на берегу, ты отдавал швартовы и опять уходил в море… Вот ты и остался с ним, с морем. Забудь о Галке. Это не твоя Пенелопа…»
– Пора идти, – сказал капитан. – Пойду расплачусь…
– Уже уплачено, – сказал Решевский.
– А кто тебя об этом просил?
– Олег, – сказала Галка, – не надо… Прошу тебя.
Весь вечер капитан старался незаметно заглянуть ей в глаза, словно надеялся прочитать там важное для него, но так ничего и не смог прочитать.
На выходе капитана перехватил Мокичев. Прощаясь, крикнул: «В нашу контору приходи завтра!» – и помчался догонять свою компанию.
– Пойдем пешком, – предложила Галка.
– Можно, – сказал Волков, а Решевский промолчал.
Они свернули направо и пошли по улице Комсомольской, той самой, где встретились днем.
Было около полуночи. Позади залязгал трамвай, потом все стихло, и только шорох шагов нарушал тишину, да цветущие липы стояли на их пути.
Все трое молчали, но каждый из них вел мысленный разговор с двумя другими и с самим собой, странный разговор, потому что из троих собеседников лишь один был воплощен во крови и плоти, а остальных он смоделировал сам.
В тишине, нарушаемой лишь редкими звуками ночного города, шел бурный спор о жизни, и самым удивительным было то, что никто не мог победить в этом споре, и все стороны были правы.
Улица была длинной, и они шли по ней, продолжая молчаливый разговор друг с другом.
«Чувствую, – подумал Решевский, – как надвигается нечто неизвестное… Так оно, наверное, и должно быть? »
Он ощутил, как Галкина рука скользнула к его локтю, осторожно прижал ее руку, посмотрел налево и увидел, что Волкова она тоже взяла под локоть.
«Их двое, а я одна, – подумала женщина. – Какие чувства я должна испытывать сейчас? Угрызения совести по отношению к первому, неловкость, смущение, страх перед обоими… Кто из них ближе для меня?..»
Она хотела освободить руки, которые лежали на запястьях идущих с нею рядом мужчин, но не решилась сделать это.
«Нужно ли мне думать о них вообще? – спросил себя капитан. – Ведь жизнь моя начинается снова…»
На несколько километров тянулась улица, любимая улица капитана, и, подумав об этом, он уточнил: любимая в прошлом.
«Но улица не виновата, – решил он, – пусть остается в памяти такой, как помнил о ней там…»
Теперь на улице лежала ночь, и улица приобрела иное обличье. Она стала уже, посуровела и словно насторожилась. Особняки угадывались в густой темноте размытыми пятнами, и лишь фонарь над номером дома напряженно и зорко всматривался в прохожих.
Они поравнялись с тем домом, что выстроили на пустыре в отсутствие капитана. Он поднялся выше домов-старожилов и, словно корпус плавбазы среди траулеров, стоял у улицы-причала с рядами погашенных и освещенных окон-иллюминаторов.