Возвращение
Шрифт:
— Потому что как бы я мог пойти в такую экспедицию, если б был женат?
Подошел океанский охотник Джонсон, который три года назад был строителем и сейчас взял на себя руководство работами, покивал одобрительно, погладил Кондратьева по спине, сказал: «О, вери, вер-ри гуд!» — и ушел.
— Тогда почему вы, Сергей Иванович, такой нелюдимый? Почему вы так боитесь женщин?
— Что? — Кондратьев перестал работать. — То есть как это — боюсь? Откуда это, собственно, следует?
«А ведь и вправду боюсь, — подумал он. — Вот ее боюсь. Все время привязывается и вышучивает. И все вокруг хохочут, а она нет. Только смотрит странными глазами».
— Дайте-ка насадку, — сказал он, сдвинув брови до упора. — Нет, не эту. На малую мощность. Спасибо.
— Я, наверное, неудачно выразилась, — сказала Ирина тихо. — Конечно, не боитесь. Просто сторонитесь. Я думала, может быть тогда, в своем веке…
— Нет, — сказал он.
Она и говорила как-то странно.
— Сегодня вечером будем танцевать, — быстро сказала она. — Вы придете?
— Я же не умею, Ирина.
— Вот и хорошо, — сказала Ирина. — Это самое интересное.
Кондратьев промолчал, и до конца работы они больше не разговаривали.
Работа была закончена к вечеру. Затем было много шума и смеха, много плеска в бассейне и в ванных, и все сошлись в столовой, чистые, розовые, томные и зверски голодные. Ели много и вкусно, пили еще больше — вино и ананасный сок главным образом, затем стали танцевать. Ирина сразу вцепилась в Кондратьева и долго мучила его, показывая, с какой ноги надо выступать под левый ритм и почему нельзя делать шаг назад при правом ритме. Кондратьев никак не мог разобраться, что такое правый и левый ритмы, вспотел, рассердился и, крепко взяв Ирину за руку, вывел ее из толпы танцующих в коридор.
— Будет с меня.
— Еще немножко, — просительно сказала Ирина.
— Нет. У меня уже бока болят от толчков. А что я ног сегодня отдавил — счету нет…
Он повел ее по коридору, бессознательно прижимая ее руку к себе. Она молча шла за ним. Потом он вдруг остановился и нервно рассмеялся.
— Куда это я вас веду? — сказал он, глядя в сторону. — Идите, идите, танцуйте.
— А вы?
— А я… это… Да что я, пойду к старичкам, сыграю в го [4] .
4
Го — японская игра, разновидность шашек.
Они остановились посреди коридора. Из раскрытых дверей доносились звуки хориолы, кто-то пел сильным, свободным голосом:
Deep blue sea, baby, deep blue sea, Deep blue sea, baby, deep blue sea. Deep blue sea, baby, deep blue sea… Hit was Willy, who got drowned in the deep blue sea… [5]— Джонсон поет, — тихо сказала Ирина. — Красиво поет Джонсон.
— Да, красиво, — согласился Кондратьев. — Но вы тоже красиво поете.
5
— Да? А где вы слыхали меня?
— Ну господи, да хотя бы месяц назад, когда ребята с комбината приходили в последний раз.
— И вы слушали?
— Я всегда слушаю, — уклончиво сказал Кондратьев. — Встану у себя в дверях и слушаю.
Она засмеялась:
— Если бы мы знали, мы обязательно…
— Что?
— Ничего.
Кондратьев насупился. Затем он встрепенулся и с изумлением осмотрелся. Да полно, он ли это? Стоит в коридоре, не зная, куда идти, не желая никуда идти, чего-то ожидая, что-то предчувствуя, чему-то странно радуясь… Наваждение. Колдовство. Эта синеглазая тощая девчонка. Праправнучка. Если бы у него были дети, это могла бы быть его собственная праправнучка.
Мимо пробежали юноша и девушка, оглянулись на них, подмигнули и скрылись в открытых дверях. Из дверей сейчас же донесся взрыв многоголосого хохота. Ирина словно очнулась.
— Пойдемте, — сказала она.
Кондратьев не спросил куда. Он просто пошел. И они пришли на «ловерс дайм». И сели в кресла под пахучей смолистой сосной. И над ними замигала мягко слабая газосветная лампа.
— Сергей Иванович, — сказала Ирина, — давайте помечтаем.
— В мои-то годы… — печально отозвался Кондратьев.
— Ага, в ваши. Очень интересно, о чем в ваши годы мечтают?
Положительно, никогда за свою жизнь Кондратьев не вел таких разговоров. Он удивился. Он до того удивился, что серьезно ответил:
— Я мечтаю добыть Моби Дика. Белого кашалота.
— Разве бывают белые кашалоты?
— Бывают. Должны быть. Я добуду белого кашалота и… это…
— Что?
— И все. Тогда моя мечта исполнится.
Ирина подумала. Затем сказала решительно:
— Нет. Это не мечта.
— Почему не мечта? Мечта.
— Не мечта.
— Ну, мне-то лучше знать…
— Нет. Это… Цель работы, что ли… Не знаю. Вот если бы белых кашалотов не существовало, тогда это была бы мечта.
— Но они существуют.
— В том-то и дело.
Она смотрела на лампу, и глаза ее вспыхивали и гасли.
— А раньше… Сто лет назад какая была у вас мечта? Большая мечта, понимаете?
Он стал добросовестно вспоминать.
— Было всякое. Но теперь это неважно. Мечтал… Мы все мечтали достигнуть звезд…
— Теперь это уже сделано.
— Да. Мечтали, чтобы всем на земле было хорошо.
— Это невозможно…
— Нет, это тоже сделано. Так, как мы тогда мечтали. Чтобы все на Планете не заботились о еде и о крыше и не боялись, что у них отнимут…
— Но ведь это так мало!..
— Но это было страшно трудно, Ирина. Вы тут и представить себе не можете, как это много — хлеб и безопасность…
— Да, да, я знаю. Но теперь это история. Мы помним об этом, но ведь все это уже сделано, правда?
— Правда.
— Вот я и спрашиваю: какая теперь у вас большая мечта?