Чтение онлайн

Перемены бросались в глаза. Всегда стройная, теперь она держалась по-балетному прямо, напряжённо и неестественно. Каштановые волосы превратились в пронзительно чёрные, надо лбом взвилась жёлтая прядь, а на затылке с поредевшими, неровно прокрашенными волосами просвечивала розовая кожа. Как беспомощно выглядел этот её затылок.

…Зачем это сейчас, кто помнит её отчаянные эксперименты с красками «для укрепления корней», как она твердила, в то время как волосы неумолимо редели, а руки… Мать регулярно делала маникюр и клала руки, безукоризненные свои руки, на стол, не замечая как усохли нежные кисти, кожа сморщилась, а костяшки выпирали, грозя прорвать её.

На фиг! Он с такой силой стряхнул пепел, что выпал весь остаток табака, в пальцах остался фильтр — как тогда, в пустом типографском цехе; пачка опустела, сигарета была в буквальном смысле последней. Сеня протянул ему пачку.

— Влад у пацанов давно засветился. Думаешь, он одного тебя кинул? Ваша лавочка накрылась, и он это знает. А тебя развёл, как лоха.

Спрыгнул с рулона, затоптал окурок.

— Всё, давай. Разбежались.

Он открыл дверь и вышел. Ни страшный Лёнчик, ни тот третий не появились. Алик чувствовал, как дрожат колени. Зафырчала и отъехала машина. Слепящие лампы заливали светом умершую типографию, среди кусков стекла валялись окурки.

Итак, первый сын, с игрушечным именем Мика, появился на свет в Выборге в 1903 году и крещён был в изображённой на фотографии кирхе. Улла часто проведывала родителей, которые души не чаяли в малыше: первый внук, первый шаг, первое слово. Матвей в детскую заглядывал мимоходом: мужское дело быть кормильцем, а не с младенцем цацкаться. Кормилец из него получился так себе: джутовая мануфактура платила мало; к счастью, жизнь была дешёвой, а верхние этажи дома Улла сдавала внаём.

Матвей бывал в Выборге, но чинного гостевания в доме тестя избегал, отговариваясь делами. Навестив акционерное общество, остальное время проводил с новыми знакомцами, которые были связаны с другим, весьма далёким от акционерного общества делом. Интерес Матвея Подгурского к РСДРП носил платонический характер: он не вступил в партию, хотя её членом мог стать любой, кто принимал её программу и оказывал материальную поддержку. Программа, насколько он сумел в ней разобраться, Матвею была близка, но финансы не вкладывал, да и положение зятя богатого предпринимателя слабо совмещалось бы с членством в РСДРП. Он был романтиком, ибо партия не брезговала никакими средствами, а потому не сделала бы исключения для марок Великого княжества Финляндского, даже если бы Матвей ими располагал.

Рождение второго сына в воспалённом революцией 1905 году для Матвея стало символичным, и в знак отречения от старого мира он запретил крестить ребёнка, потом всё же согласился, но при условии, что обряд проведут по православному чину. В горячности даже велел рассчитать няньку-чухонку и нанять другую, русскую.

…Тётка помнила пространные рассказы финской бабки, но кое к чему не скрывала скептического отношения. В самом деле, легко ли отличить истину от апокрифа по прошествии стольких лет? История с крещением особенно сомнительна: так, Матвей уверял, что ребёнка крестили в православном храме именем Данат, в соответствии со святцами. Кто был крёстными родителями, почему свидетельства о святом таинстве не видела даже мать? А не получив подтверждения, невозмутимо отправилась в кирху, коих в Городе было достаточно, где пастор в присутствии восприемников, кузена Уллы с женой, окрестил младенца мужеска полу Донатом. Интересно, что в разных бумагах имя писалось по-разному, и только впоследствии путаница исчезла. Донат, убеждённый коммунист, утверждал, что отец состоял в РСДРП, и начисто отрицал факт своего крещения. Не понятно, состоялось ли на самом деле двойное крещение или никакого двойного не было, а был безграмотный писарь? «Это же начало века, — говорила Полина, — крестили даже подкидышей, а семья была благополучной!» Ничего удивительного: если ретушируют фотографии, то почему нельзя сделать то же самое с воспоминаниями?..

Одна из ранних фотографий изображает две белокурые головки с пухлыми щеками, прильнувшие друг к другу, где рука старшего лежит на плече малыша. Обними братика, подсказала мать; она уверена, что сыновья проживут жизнь так же, как на снимке, плечом к плечу.

Ничуть не бывало.

Подрастая, мальчики менялись внешне, но как это часто случается, сходство «плавало», то ослабевая, то снова проявляясь. Мика так и остался блондином, разве что волосы чуть потускнели либо фотограф переборщил с ретушью. Донат, шатен с тёмными глазами, всё более делался похожим на отца сосредоточенным, упрямым лицом. Он отказывался говорить по-фински, с одобрения Матвея: нечего ломать язык. Улла, кроме родного и русского, владела шведским и немецким, и старший сын поступил в немецкую гимназию. Фотография вышла не очень удачной не то засвеченная, не то выгоревшая. На ней изображены оторопевшие от торжественности момента мальчики в наглухо застёгнутых форменных курточках. В заднем ряду преподаватели — сюртуки, лысины, монокли, усато-бородатые строгие лица. Фотограф хотел придать непринуждённость снимку — в переднем ряду гимназисты полулежат на полу, локтями опираясь на колени соседей. Одинаковые стрижки, форма и напряжённые глаза делают мальчиков похожими друг на друга. По верху дугой идёт надпись: D.S. M. Ditte Klasse, 1913 — Немецкая городская мужская гимназия, третий класс.

Доната отдали в русское реальное училище: в России живём, нечего с немцами штаны просиживать. Война с Вильгельмом подхлестнула решимость Матвея держаться всего русского.

Альбому нет дела ни до войны, ни до революций. От учебника истории в памяти Ники засела горстка клише: поп Гапон, столыпинские галстуки, апрельские тезисы, Временное правительство низложено… Альбом же лишь иллюстрирует историю, вольно обращаясь со временем. Вот крупная фотокарточка братьев Подгурских: на Мике гимназический мундир с длинным рядом пуговиц, словно кнопки современного лифта; рядом стоит Донат в тёмной курточке реалиста, перетянутой широким ремнём с пряжкой. На смежной странице чья-то свадьба с таким обилием гостей, что лица можно разглядеть только с помощью лупы. Кто виновник торжества? Можно перебирать имена, как чётки: Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания Мария, Дмитрий, но счастливцев узнать не удастся — ни бабушки ни тётки нет, а значит, и люди остались одним только перечнем имён, как уравнение со всеми неизвестными.

Семейное фото: в солидной даме не сразу узнаёшь Уллу. Матвей стоит рядом с женой, а за её плечом старший сын, он уже студент. Донат ещё в училище, хотя решено: пойдёт по коммерческой части. Лицо у старшего немного растерянное, младший твёрдо смотрит в объектив. Улла в чёрном с головы до ног, и тонкая полоска кожи между рукавом и перчаткой выглядит белой меловой полоской. Это траур по отцу, убитому во время бунта на лесообработке. По чьему-то недосмотру рухнули и покатились сложенные в штабель брёвна; среди погибших оказался хозяин. Упорные слухи, что никакая это не оплошность, а происки красных финнов, опровергнуть было трудно — действительно, на многих предприятиях шли стачки. Волны, идущие от раскачиваемой колыбели революции, сотрясали Выборг. Предприятие погибшего отца перешло в руки сына.

Далее — скучный антракт: пустые страницы с эрозией от отодранных карточек –

ни дать ни взять заброшенный дом с голыми пятнистыми стенами: клочья обоев, провалы, сквозь которые видна штукатурка, светлеющие пятна от снятых портретов. Чьи лица были здесь? Альбом молчит, как школьная история молчала о красных финнах, однако лет через двадцать учебник спохватится и заговорит, но уже о белофиннах — главных врагах советской России, предателях и прихвостнях капитализма. Брат Уллы, наследник отцовского предприятия, пошёл на «Зимнюю войну», с которой не вернулся. Может быть, здесь был его портрет? Он остался в семейной истории без имени и лица, и так, «братом Уллы», ушёл из жизни. Шесть пустых — слепых — страниц, твёрдых, как фанера; куда делись снимки, оставившие неровный картон и рваные уголки? И только ли фотографии исчезли или канули в небытие люди, изображённые на них? Или здесь были лица, от которых остались имена — Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания

Мария, Дмитрий? Кто помнит их, а ведь у этих людей были дети, внуки…

Веронике запомнились рассказы бабушки о более позднем времени.

…как она доучивалась в гимназии, постоянно поощряемая Маней; как стала самой молодой учительницей и преподавала историю в той же русской гимназии; как в 1926 году вышла замуж за Доната (кивок в сторону портрета). Манина судьба сложилась иначе.

Как — иначе? Бабушка улыбалась: «Лейтенант в больнице влюбился в мою Маню, но она записалась в женский батальон, и не она одна…» Спохватывалась, обрывала: «Да тебе, золотко, это не интересно…». Фотографии влюблённого лейтенанта не было, что уж тут интересного, в самом деле, если ты в третьем или четвёртом классе. Забывался лейтенант и Маня, открывалась следующая страница.