Чтение онлайн

Бред, ноль здравого смысла. Почему шахтёр, с каких пор шахтёры издают книги? Алик приехал через час, и стало понятно: пьян, отсюда вся нелепица. Правда, вином от него не пахло, но глаза блестели, да и говорил он странно, словно давясь словами, повторяя одно и то же по несколько раз. Я говорю — могу наизусть — я же слово в слово — нет, ему не подходит — он звукозаписями не занимается — такой дядька — чтоб ты знала — ну, то есть вообще… мужик уникальный — у него блат есть — где всяческие мемуарандумы… ну, воспоминания, в общем, — а письма нужны, чтобы настоящие — хотя я слово в слово — всловослово помню — даты нет — а что написано помню —

Хотелось его встряхнуть, как она делала с маленьким, чтобы натянуть рейтузы, хотелось губами дотронуться до лба — это был настоящий бред, а пальцы двигались, вязали узелки невидимой нитки. Ника отвела взгляд.

— Алька, что с тобой?

— А что?

И сам ответил:

— Ни-че-го.

— Позвони завтра, поговорим.

Он не позвонил — и не виделись несколько лет до нечаянной встречи в очереди за мороженым. Она как сейчас видела маленькую Наташку на скамейке рядом с Аликом — улыбающимся, совсем взрослым.

Он обрадуется письмам. О мифическом шахтёре вспоминать не надо, конечно.

До Хельсинки два с половиной часа.

После короткой разминки в проходе усталость отступала, но скоро снова захлёстывала свинцовой тяжестью. Веки смыкались сами собой, глаза требовали отдыха. О том чтобы ехать прямо к брату, не было речи. Схватить такси, высадиться на снятой квартире и рухнуть, отоспать эти бездарные двое суток — или трое? — нескончаемой дороги. Двадцать первый век, боинг, но путешествие тянется, как некогда то, давнее, в Одессу с матерью; не полёт, а потяг — неспешный, замедленный.

Так сколько времени прошло? Вылетела вечером девятнадцатого, ночь в самолёте; Франкфурт… Складываются, словно в калейдоскопе, картинки: спящие мусульманки в чёрном, инвалид в кресле, которого провёз мимо человек в форме, а сидевший смотрел надменным взглядом ни на кого, поверх голов, и встречные отводили глаза. Потерянный и обретённый телефон, сверкающая голова бармена, молодая женщина с ребёнком: он изгибался, свешиваясь из её рук и хныча, хныканье переходило в рёв, и мать совала ему в рот пустышку. Муравьиная суета у табло, рейс, отложенный по причине тумана — или по туманным причинам; опять очередь, а потом желанное, хоть и вынужденное, одиночество гостиницы. Вторая ночь в искусственном мире, отсечённом от привычного. Наутро снова security — кроссовки долой, поза Леонардо да Винчи, нагим пришёл я — безгрешные проходят, облегчённо вздохнув, и парень прыгает на одной ноге, пытаясь второй дотянуться до перевёрнутого башмака. Рейс на Хельсинки: сканирование билета, паспорта — и пожалуйте в небеса сквозь освещённую кишку туннеля, словно весь метаболизм повернули задом наперёд. Стюардессы приветливо улыбаются: Welcome! Каждому та же доза приветливости, такая же улыбка, как часть форменного костюма. Блондинка напомнила Лору: губы бутоном и высокие полукружья бровей.

…Тот год с самого января пошёл криво. Перелом руки у свекрови, тяжёлый грипп у неё, затем у Ильи Борисовича (для простоты между собой их называли родителями). Беготни хватало, работы тоже. Дети жили свои отдельные жизни, приезжали на каникулы; дома стало тихо. Самые близкие друзья перебрались во Флориду, другие, поглощённые своими делами, звонили редко; дружбы с американцами были милым времяпрепровождением, на которое не было сил. «Одни проблемы, скорее бы лето. Поедем на океан», — мечтал Роман.

До лета было далеко, дальше чем до океана.

В один из весенних дней муж позвонил с работы: «Встретил в метро свою одноклассницу, Лору — я говорил, помнишь? Она в Москву замуж вышла. Я пригласил её вечером. Ты не против?».

Ника не помнила, но обрадовалась: свой человек для Романа, тем более из детства. Новая ниточка, общение; одной проблемой меньше.

Получилось иначе.

…Она допила воду и сидела, бездумно вертя в пальцах пластиковый стаканчик. Удивительно, что перед глазами замелькали только фрагменты — чёткие картинки, как слайды в диаскопе. Соединишь — и получится что-то вроде диафильма. Фигура на пороге. Тонкие, ровно выщипанные брови, серые глаза, уверенный взгляд в упор; сочный бутон рта, чуть подкрашенный; светлые прямые волосы, льнущие к щеке.

— Знакомься, это Лора. Моя одноклассница.

— Очень приятно; Вероника.

— Мы будем дружить, — заявила женщина безапелляционно.

При каждой встрече Лора всегда обнимала её — видимо, это входило в пакет «мы-будем-дружить».

Невысокая женщина с огромной грудью проходит к дивану, садится, красиво поставив безукоризненные ноги. Сеточка чёрных колготок.

Наверняка мужики непрерывно пялятся, притомившись от упакованных в джинсы женщин.

Роман — оживлённый, радостный, бокалы звенят в руках: «Лора, тебе красное или белое? Ты любила красное». Роман, мечущийся в поисках пепельницы.

Поиски, Ника знает, безрезультатны — сам и выкинул, бросив курить.

Роман несёт блюдечко с виноватым видом.

Или почудилось, и вид был вовсе не виноватый, а просто новый человек в гостях, вот и суета.

Красивые Лорины ноги в клеточку аккуратно вытянуты вдоль журнального столика. Она ставит бокал и рассказывает, отводя волосы со щеки.

Лора занималась куплей и продажей жилья, о чём и рассказывала. В разговоре часто мелькало слово «муж» и странное выражение «по жизни». Прощались поздно, Лора пообещала звонить и приходить. Картинка с озабоченным Романом: они разводятся, Лоре необходима дружеская поддержка, пойми.

Невозможно было не посочувствовать. Остаться в одиночестве в таком возрасте, даже при Лориных статях, неуютно. Холодно. Страшно. Но что значит «по жизни»? По поверхности, не внутри жизни? Или «пожизненно»?

Потом она летала в Норвегию на конференцию. Роман встретил, как обычно, расспросил об Осло. Как наши, спросила Ника. Паршиво, нахмурился муж, и на тревожное «что?!» покачал головой: Лора меняет адвоката.

Слово «наши» включало детей и родителей. Пока Вероника делала доклад и слушала выступающих, Одноклассница стала «нашей».

Она выполнила своё обещание — приходила часто с неизменным: «Я соскучилась ужасно!» и столь же неизменным объятием, словно расстались год назад. Увернуться, не обидев человека, у Ники не выходило. Как-то решилась: извини, руки мокрые. Себя не видишь однако картинка с Лорой, застывшей с раскинутыми руками, стоит перед глазами. В доме появилась разлапистая бронзовая пепельница. Наверное, так выглядит перевёрнутый панцирь черепахи, подумала

Вероника, рассматривая уродину. «Стильная», — одобрила Лора.