Чтение онлайн

Однако он обрадовался, разве нет?

Обрадовался, но ни разу не позвонил сам. Ни разу.

Вместе с головной болью всплыло воспоминание о сне: дверь открывается, слышен осторожный голос: «Ни-и-и-ка-а…» — и маленький Алик, в коротких штанишках и рубашке с пятнами черники, просовывает голову в её жизнь из далёкого детства. Но куда вела та дверь — в кабинет, откуда вышел с портфелем папа Михайлец, или в комнату на Второй Вагонной с удобным закутком у окна? Нет, Вторая Вагонная была намного раньше, она принадлежит её собственному детству, когда брата ещё не было на свете.

До чего же болит голова.

Дверь открылась из давнего прошлого в её сегодняшнюю жизнь, и мальчику в осточертевших уже коротких штанишках нечего в ней делать. Алик это понял раньше и оборвал связь.

И не надо уверять себя (что ты и делаешь), будто он хотел увидеться: ты объявила, что приедешь, поставила его перед фактом и не дождалась ответа, по умолчанию решив, что он будет рад. Была уверена, что осчастливишь, не услышала его реакцию — слышала только слова.

Словесная трескотня заслонила самое главное: ни брат, ни она не готовы к встрече. Ты отфильтровала его слова, нашла ложь — и удобно назначила ложь его творческой фантазией. Ты жадно слушала, что-то коротко отвечала, но ведь он почти ни о чём не спрашивал. Отвык, стеснялся — неизбежная ржавчина в отношениях с человеком, которого долго не видел и не слышал, как ты себе объясняла.

Но… ты могла наткнуться на другой незапертый ларчик, который не сумела открыть ему твоя жизнь неинтересна, сколько ни тычь пальцем в телефон. Много ли запомнилось из телефонных разговоров? Афган; Алик возвращался к этой теме снова и снова. Жена, дочка — скороговоркой, пунктиром, — опять Афган и темнота. Первая мысль: посттравматический синдром. И ты решила, что лучше всё выяснить при встрече, не подумав, что встреча грозит вам обоим тем же синдромом. Роман оказался прав: нужна была подготовка, разгон, иначе неизбежен шок.

Третьи сутки судьба ставит рогатки на твоём пути, давая понять, что дорога закрыта, дальше тупик, DEAD END. Едва не потеряла телефон — первое предупреждение. Не помогло чтобы достучаться, призвали туман, отложили рейс: посиди в гостинице, отдохни и возвращайся в свою нью-йоркскую жизнь. И сейчас ты, материалистка, считаешь всё это стечением обстоятельств. Одностороннее ожидание затянулось.

Новое сообщение. Роман: «Долетела?».

Сейчас, в аэропорту, Вероника вдруг вспомнила, как он объяснился старомодными словами: я прошу твоей руки. Вспомнила собственную растерянность: она привыкла к «парню из троллейбуса», привыкла к его звонкам, к ненавязчивому присутствию и безошибочному дару пропадать из поля зрения, устраняться. Но замуж, но прочно связать обе жизни в одну…

Роман не уговаривал, не настаивал. Он бесконечно тронул её фразой из позапрошлого века: я прошу твоей руки. Без иронии, которая позволила бы улыбнуться и свести всё к шутке;

слова прозвучали просто, искренне. Я прошу твоей руки. Роман не просил сердца в придачу как в старомодной формуле. Сердце просить невозможно.

Объявили посадку на Прагу.

…Ника решилась. Нельзя бесконечно сидеть на развалинах мёртвой любви.

Вот моя рука. Теперь можно было улыбнуться. Они улыбнулись одновременно.

Брак был неравный, она отдавала себе в этом отчёт. Не картина с юной невестой в жемчуге и слезах (или в жемчуге слёз) — неравный иначе: Роман вложил в их союз намного больше, чем Ника, отдав и руку и сердце. Зная об её прошлой любви, он сказал: моей хватит на двоих. Без патетики, обыкновенным голосом, но так убедительно, что нельзя было не поверить. И к тому времени, когда появилась Одноклассница, жизнь уже состоялась.

И сейчас продолжается. Хоть и не вместе, но и не совсем отдельно. Третий ларчик.

Ты не должна перед братом исповедоваться, подумала с досадой. Кратко, как в конспекте: женились — жили — разошлись. Если вообще спросит.

И вдруг остановилась, поражённая простой мыслью: если заранее редактировать, о чём и сколько говорить, разговора не получится. Не получится встречи, о ней стыдно будет вспоминать. А раз так, то зачем она нужна, зачем ты это затеяла?!

Продолжалась посадка на Прагу.

Как глупо. Могли бы встретиться в Праге, на нейтральной почве, ведь Город у каждого из них свой. Как и детство. Как и жизнь. Как и прошлое. Прошлое — единственная недвижимость человека, которую нельзя продать и передать по наследству. Как черепаха таскает свой панцирь, так человек обречён носить своё прошлое внутри. Единственное достоинство такой собственности, что она не разрушается временем и не требует ремонта — просто умирает вместе с тобой. Нельзя передать прожитую жизнь — о ней можно только рассказать, вписать в семейную историю, где брату принадлежит отдельное место.

Мейл от Наташки: «Бабушка в госпитале. Травма спины».

Дома половина седьмого, Роман наверняка в госпитале. Ника проглотила две таблетки, послала короткое сообщение и отложила телефон. Алисе Марковне девяносто один, она ровесница матери (как Роман не стал ни Ромой, ни Ромкой, так свекровь при любой температуре отношений неизменно оставалась Алисой Марковной).

Алиса Марковна всегда была требовательной бабкой, а не ласковой бабушкой; дети уважительно прислушивались к её мнению, да и было за что уважать: химик старой школы, владела немецким, а новый для себя английский осваивала с нуля, на курсах для эмигрантов. Уверенная, властная, привыкшая держать аудиторию в сосредоточенной тишине, она сама превратилась в студентку, а вечерами смотрела по телевизору сериалы, поначалу не понимая слов, но легко предугадывая развитие банального сюжета. Илья Борисович английским владел неплохо, за что был скоро изгнан с курсов, которые посещал из солидарности с женой. Первое время они жили все вместе в большой неудобной квартире с существенным достоинством: квартира была дешёвой.

От Романа: «Ждём рентгена».

Трудно было представить свекровь в инвалидном кресле, но если и так, то это не надолго — победит она болезнь и немощь; она всё побеждала, даже английский. И после курсов работала в супермаркете — развозила в тележке разбросанные продукты: майонез, оставленный кем-то среди коробочек с чаем, упакованные креветки в отделе свежей выпечки, консервы рядом со стиральным порошком… Илья Борисович мечтал продолжать дело всей жизни — преподавать историю, но в Америке никого не интересовала судьба революционных стрелков его республики, которую никто не знал. Он ездил в публичную библиотеку — пещеру Али-Бабы по богатству материалов, — и делал длинные выписки в блокноте тревожного жёлтого цвета; вместо заклинания «сезам, отворись» на двери висела табличка “This Reading Room Is Only Open for Research and Quite Study”. Табличка возвращала ему чувство причастности к привычному прежнему миру науки. С блокнотом, болтавшимся в пластиковом пакете из супермаркета, Илья Борисович приезжал домой, где жена смотрела мыльную оперу, листал выписки и ждал завтрашнего свидания с библиотекой.

Спустя несколько лет они поселились отдельно. Мало-помалу на новом континенте удалось почти полностью воссоздать если не прежнюю жизнь, то её американскую модель: с концертами (пенсионерам скидка), посещением музеев днём, когда мало народу, долгими прогулками в Центральном парке. Нашлись и друзья — бывшие однокурсники, общение с которыми радовало, придавало сил. И всегда Илья Борисович находил время для библиотеки.

…откуда Роману и позвонили, сообщив адрес больницы.

Через несколько дней были похороны. Рабочие деловито закапывали могилу, Роман поддерживал под руку мать, хотя та стояла прямая, как всегда, и не отрываясь смотрела сухими глазами, как уменьшается горка земли рядом с ямой. Ника ёжилась от ветра, думая ни о чём и обо всём сразу. Незаметный Илья Борисович, всегда в тени, на втором плане, трезвые гробокопатели (это с трудом умещалось в голове), как же теперь свекровь…