Чтение онлайн

– Уехавший при царе знаменитый русский певец Вертинский возвращается в Советский Союз. Выходит из вагона с двумя чемоданами, ставит их, целует землю, смотрит вокруг и говорит: «Не узнаю тебя, Русь!» Потом оглядывается – чемоданов нет! И говорит: «Узнаю тебя, Русь!»

– Да, это про нас, – сказала Виктория Петровна, постучав по спине закашлявшегося мужа. – Только ты расскажешь их после обеда, а то сейчас ещё кто-нибудь подавится.

– Виктория Петровна, может, не надо? – попытался я увильнуть от поедания котлет с рисом. – Честное слово, я уже наелся! И Леониду Ильичу вы не положили.

– Ему не нужно, – ответила она, – а вы растёте. Если хочешь, положу меньше гарнира, но съесть надо.

После обеда мы поблагодарили хозяйку и вернулись на диван, а Вика умчалась к соседям за гитарой. Зазвонил телефон, к которому подошёл Брежнев.

– Да, приехал. Привёз. Сегодня переночуют у меня, а завтра посмотрим. Да, конечно. Если хочешь, приезжай, – он положил трубку на рычаг и сказал:– Через полчаса подъедет Суслов. Наверное, хочет с тобой поговорить. Может, это и к лучшему: не придётся возить вас в ЦК.

Появилась Вика с гитарой.

– Спой «Всё для тебя»! – попросила она.

– А откуда ты знаешь об этой песне? – удивился я.

– Её передавали по «Маяку», и уже есть магнитофонные записи. У нас и мальчишки поют, но это совсем не то.

– Это взрослая песня, – сказал я, – поэтому она и не звучит у твоих мальчишек.

Гитара оказалась лучше моей, и её не пришлось настраивать. Я спел заказанную песню, а потом мы исполнили весь свой репертуар.

– Всё, – сказал я, возвращая гитару. – Отработали не только первое, но даже второе, а может, хватило и на ужин.

– До появления Михаила Андреевича есть время, – сказал Брежнев, – поэтому расскажи ещё один анекдот и можешь не беспокоиться об ужине.

– Можно политический? – спросил я.

– Можно, – разрешил он. – Вика, иди относить инструмент!

Я думал, что девочка будет проситься остаться, но она беспрекословно вышла из квартиры.

– Пастух пришёл в обком партии и просит дать ему какую-нибудь высокую должность, – начал я рассказ. – У него спрашивают, почему он к ним пришёл за должностью, а он отвечает, мол, потому, что в вашем партийном гимне поётся, кто был никем, тот станет всем. В обкоме ему и говорят, что теперь поют совсем другую песню «Каким ты был, таким ты и остался».

– Не вздумай рассказать такой анекдот Суслову, – отсмеявшись, предупредил Брежнев. – Он, конечно, будет смеяться...

– Я заочно немного знаю Михаила Андреевича, – сказал я, – поэтому ему бы этого не рассказал.

Прибежала Вика, которая прилипла сначала ко мне, а когда я ушёл в одну из комнат вместе с приехавшим Сусловым, она переключилась на Люсю.

Суслов держался настороженно, от него так и веяло подозрительностью, поэтому я тоже взвешивал каждое сказанное слово. Перед беседой со мной он ненадолго уединился с Брежневым, а уже потом позвали меня, а Леонид Ильич вышел.

– Так тебе восемьдесят лет? – начал он разговор.

– Я хоть и не женщина, но мне тоже столько лет, на сколько выгляжу, – ответил я. –Я получил только память прожитой жизни, она не делает меня стариком. Но и мальчишкой себя не чувствую.

– Что знаешь обо мне? – спросил Суслов.

– В отличие от Брежнева, о вас мне почти ничего не известно, – откровенно сказал я. – Я никем из вас не интересовался в молодости, только позже, когда открыли многие архивы. Но и тогда о вас было мало публикаций. Идеолог партии, серый кардинал, друг Брежнева... Могу кое-что рассказать о ваших детях.

– Что именно? – поинтересовался он.

– О Майе было написано, что она стала доктором исторических наук и специализировалась на Балканах. О сыне писали больше. Револий окончил институт, работал в КГБ, где дослужился до звания генерал-майора, потом стал директором НИИ радиоэлектронных систем. Позже работал в правительстве. У обоих были дети, но то ли я о них ничего не читал, то ли не помню.

– А как это согласуется с абсолютной памятью?

– У меня очень хорошая память, но это не значит, что помню абсолютно всё, да ещё слово в слово. Многое так и помню, но для того чтобы вспомнить остальное, приходится долго настраиваться, а кое-что не удаётся вспомнить. К счастью, такого мало.

– Ты сказал, что помнишь многое о Леониде Ильиче...

– С этим обращайтесь к нему.

– А Машеров?

– Машеров получил от меня кучу тетрадей, которые я исписывал полгода. Там только даты с пояснениями о произошедшем. Отдельно шли тетради с описаниями достижений в науке и технике. Уже позже, когда жил в Минске, составлял письменные ответы на вопросы. В лучшем случае получалось ответить на два вопроса из трёх. Это были уточнения по первым шести годам, начиная с шестьдесят шестого.

– А почему отвечал не на все вопросы?

– Я не Дельфийский оракул. Что мне попалось в сети и вызвало интерес, то и запомнил. И такого было достаточно много. Но не все тайны были открыты, да и не читал я всего. Я и вам не отвечу на все вопросы.

– А что ты так зажат? – заметил он.

– Как я, по-вашему, должен себя чувствовать, если меня допрашивает один из самых влиятельных людей страны и видно, что он мне не верит? С Леонидом Ильичом я держался по-другому. Он поверил сразу, хотя было больше поводов для недоверия, чем у вас.

– Тебя будут проверять, – сказал он, поднявшись с кресла. – Будь к этому готов. Твоя работа не останется без вознаграждения, но вашу свободу ограничат.

– В Минске её тоже ограничили, – сказал я, – но не сильно. Временами присматривали оперативники, по моей просьбе обучали самбо и заставили носить несерьёзный ствол. Этажом ниже поселили следователя, который передавал мне вопросы и забирал ответы. Вся связь шла через него, с людьми группы Машерова я встречался считанные разы.

– Оружие мальчишке? – удивился он.