Чтение онлайн

И чем же еще в этом хлеву заниматься умному человеку, у которого все умение сосредоточено в голове, а не в руках, и который никому здесь не нужен, и которого даже за человека-то не почитают, как не пить?

— Господин Большой Ман забыл расплатиться! — завопила старуха Ай, опрометью вылетая с кухни.

— Он не забыл, — сказал Фа, еле ворочая языком, и ткнул грязным пальцем в раскатившиеся по деревянному блюду монеты. Обращаясь к самому себе, обычному своему собеседнику и сотрапезнику, спросил: — Что, если я стяну одну из этих монеток?

— Жаль, что он так скоро ушел, — сказала Ай. — А я уж надеялась, что он хоть чем-то похож на прежнего Большого Мана.

— Уповала, что он прижмет тебя в закуточке? — хохотнул Фа.

— Зачем меня? — возразила старуха. — На то у меня есть внучка. А я нынче гожусь только для таких засранцев, как ты.

Посреди ночи Ман проснулся и сел, подобрав под себя ноги. От голой земли исходил мертвящий холод. Сквозь прорехи в крыше светились неровные лоскутья Серебряной Реки. За деревней перекликались мелкие ночные демоны.

Ман натянул на плечи лохмотья дорожного плаща и съежился, лязгая зубами. Страха он не испытывал: Ремесло не допускало таких чувств у своего обладателя.

— Тысяча болезней, — тихонько выбранился Ман.

Проводя все время в одиночестве, он иногда позволял себе такую роскошь — поговорить вслух с самим собой.

— Так дальше нельзя, — бормотал он. — Эта проклятая крыша… эти стены… я не могу работать, когда солнечный глаз падает на мои снаряды, а пыль обращает самый убийственный яд в раскисшую болотную жижу. Я становлюсь ни к чему не годен. И эти болваны… как они не могут понять, что мне нужен добротный дом?! У которого на месте крыши — крыша, а не изношенное сито! И стены…

Ман с ненавистью поглядел на стену, возле которой сидел. Провел ладонью — посыпалась влажная труха. Кто-то испуганно порскнул прочь, шебурша камышовыми стеблями.

— Крыса, — сказал Ман. — Или хомяк. Что в общем-то одно и то же. В детстве мы их не различали. Или змея, что хуже, но ненамного… О чем думают эти люди? Да способны ли они думать? Они ждут грома, чтобы молиться об избавлении от молний…

Ман помолчал немного, прислушиваясь к медленно растекавшемуся по жилам теплу от плаща.

— Я не должен так говорить об этих людях, — продолжал он. — Меня учили любить их. Меня предупреждали, что это будут тупые, злобные и недальновидные твари. Почти что звери в человеческом облике. Одержимые простыми чувствами: поесть, попить, поспать. Справить нужду. Мне говорили, что мое Ремесло покажется им никчемным. Потому что эти существа живут одним мгновением. Они не помнят своего прошлого и не умеют задумываться о завтрашнем дне. А я принужден все терпеливо сносить и ждать, когда они поймут, что без меня им не обойтись. Я выше их, я умнее… Так ли это?

Он вернул в памяти все события минувшего дня. И дня, что был до него. И всех дней этого месяца.

— Я умнее, — сказал он с горечью. — И я не сопьюсь, как несчастный Фа. Я не имею права. Но почему эти люди так безразличны к самим себе?!

Ман зажмурился и стукнул себя кулаком по голове.

— А если Ремесло и впрямь никому не нужно?.. Ему не составило большого труда вспомнить, что он

уже задавал себе этот вопрос. Прошлой ночью, на этом же самом месте. И ночью, что была до нее. И каждой ночью этого месяца.

Он нашарил в темноте простую сальную свечу, с которой никогда не расставался. Поставил ее перед собой в плошку. Простер над свечой руку с растопыренными пальцами.

— Ну, — сказал он почти умоляюще. — Ну же, давай… Я люблю этих людей, несмотря на все их дрянные качества. Я обязан их любить, и я люблю. Я живу для них и только для них. Так меня учили. Подай же знак!

Но знак не был подан.

Ман обошел свой дом кругом, придирчиво обследуя дыры в стенах. В одном месте ему удалось приладить отставший пласт камыша на место. Он потратил на это полчаса, сильно оцарапался и в тысячный раз зарекся заниматься не своим делом. Ремесло требовало от него полного, ничем не омраченного телесного благополучия.

Во дворе, прямо напротив входа, Сун-Середняк с помощником играли в «дважды шесть», устроив доску прямо на земле.

— Стены тоже нужно заделать, — промолвил Ман как бы самому себе, глядя поверх голов играющих.

— Мы договаривались только насчет крыши, — однако же заметил Сун. — И то я не уверен, что мне заплатят за эту работу. Видно, слабый я человек, безвольный. Ничего не стоит меня уговорить. А потом обмануть.

— Сгубит вас доброта, господин Сун, — подтвердил помощник, встряхивая деревянный стаканчик с костями.

— За стены я тоже заплачу, — сказал Май сквозь зубы.

— Хотел бы я видеть эти деньги, — хохотнул Сун, и помощник отозвался подобострастным хихиканьем.

Ман с трудом сдержался, чтобы не сказать что-нибудь обидное. Например, что Сун не так хорошо владеет своим Ремеслом, как кичится. Но это означало бы, что крыша останется дырявой. Надолго — если не навсегда. Ведь придется искать другого мастера. Либо, что неизмеримо хуже, заниматься ремонтом самому.

Поэтому Ман в тысячный раз проглотил обиду. «Я люблю этих людей, — упрямо повторял он про себя, прикрыв глаза, изгоняя из души леденящую ненависть. — Это их мелкие слабости, не следует придавать значения. И этот подонок Сун дорог мне как брат. Хотя у меня есть родной брат, которого я не видел пятнадцать весен и никогда не одаривал хотя бы малой толикой той любви, что я обязан разбазаривать этим гнусным тварям…» Он снова потянулся было за свечой, упрятанной в рукаве, но сразу понял, что совершает бесполезный поступок.