Чтение онлайн

— Точно! И вот совершенно случайно один его сосед вспомнил, что после поездки в Москву Гансовский попросил у него охотничьи сапоги. Спрашиваем: «Он что, охотник?» «Да нет, — отвечает сосед. — Вроде бы на рыбалку собрался». «Рыбак, значит?» — «Не замечал». Это нас заинтересовало. Изъяли мы эти сапоги, отдали нашему эксперту. Сапоги резиновые, чисто вымытые, высокие такие…

— Знаю! — поспешил Алешка. — У папы такие тоже есть. Здоровенные, по шейку.

— Это тебе по шейку, — уточнил я.

— А тебе по пупок! — уточнил Алешка.

— Не в этом дело, — прервал нас Матвеич. — А дело в том, что эксперт все-таки обнаружил в рубчиках подошв несколько песчинок. И определил, что это песок с берега реки. Вот я и подумал: а что нужно на берегу реки человеку, который рыбу не ловит и на охоту не ходит?

— Купаться пошел! — объяснил Алешка.

— В сапогах по шейку? — усмехнулся я. — Чтобы при купанье ножек не замочить?

— Сам ты дурак! — рассердился Алешка. — Я сразу догадался, что он все сокровища в реке утопил. Чтоб никому не достались.

Матвеич улыбнулся и продолжил:

— Тут как раз прибыл наш Нюхач. Привезли мы его к дому Гансовского. Вошел он в дом, носом покрутил и говорит, уверенно так: «Ничего здесь нет, ребята. Пусто-пусто. Зря вы меня вызвали».

— Я говорю: «Давайте еще в одно местечко съездим. На речку». «Рыбку половим?» — спрашивает Нюхач. «Может, и рыбку, — отвечаю. — А может, и что другое».

Тут Матвеич взглянул на часы и ахнул:

— Отбой на корабле. Марш в койки!

Мы спорить не стали. Мы уже знали — с Матвеичем особо не поспоришь. Это не мама с папой.

Утро у нас началось весело. Только мы сели за стол завтракать, Алешка (он сидел напротив окна) со смешком пробурчал:

— Сеня Бернар идет.

Я тоже выглянул в окно. За калиткой стоял седовласый Марковский и отворял калитку. Почему-то очень медленно и осторожно.

— Доброе утро, — сказал он, войдя в комнату. — Считал свом долгом, Федор Матвеич, засвидетельствовать вам свое почтение. Здорово, огольцы! — это было нам сказано.

Матвеич встал, пожал протянутую ему руку. Не очень охотно, как мне показалось. Пригласил Марковского к столу.

— А мы яичницу уже съели, — «заботливо» предупредил Алешка. — У нас больше ничего нет.

— Вермишель в холодильнике, — напомнил я. — Могу разогреть.

— Не откажетесь? — спросил Матвеич.

— Я не голоден, но чтобы сделать вам приятное — не откажусь.

По Алешкиным глазам я понял: приятнее было бы, если бы Сеня Бернар от вермишели отказался.

Марковский сел за стол, красивым движением откинул назад свою седую гриву. С которой Алешка почему-то не сводил глаз.

— Да, Федор Матвеич, — стал протяжно говорить Марковский, — мы с вами старые знакомцы. Правда, встретились при печальных обстоятельствах.

Мы с Алешкой про эти печальные обстоятельства уже немного знали. Марковского круто ограбили, вывезли почти всю его коллекцию. А Матвеич всю ее разыскал и вернул владельцу.

Когда я пришел из кухни с разогретой вермишелью, воспоминания на эту тему уже закончились.

— Как здоровье Атосика? — спросил Матвеич.

— Да что ему сделается, — небрежно ответил Марковский. — Все его беды от пережора. Матильда его как поросенка кормит. Балует.

— Она добрая женщина, — сказал Матвеич, — одинокая.

— Да знаю, — Марковский вовсю наворачивал нашу вермишель. А Лешка почему-то все разглядывал его седые локоны. — Мы ведь с ней тридцать лет на одной сцене дурака валяли.

— Ну зачем же так? — огорчился Матвеич. — Она искренне любит театр, отдала ему всю свою жизнь. — И, не удержавшись, упрекнул: — А вот ее коллеги, которые дурака на сцене валяли, совсем про нее забыли.

Марковский обиделся:

— А я? Разве я забыл Матильдочку?

Матвеич покивал, но как-то «тускло».

— Знатное блюдо, — похвалил вермишель Марковский. — Чем-то вкусненьким заправлено.

— Это лягушачьи ножки, — объяснил Алешка.

— Вот оно что! Я ведь чувствую — знакомый вкус. Едал я их в свое время! В Париже едал. И устриц там пробовал.

И он пустился в воспоминания обо всех городах и местах, где он побывал в дни своей творческой молодости. И что он там едал. И он очень интересно об этом рассказывал. Как будто все города и страны лопались от счастья, что их посетил великий актер Марковский. В Париже даже знаменитая Эйфелева башня приплясывала от восторга, когда он на нее взобрался. А туманный дождливый Лондон сразу просиял солнечной погодой. А где-то в Средней Азии Марковский посреди пустыни делал для всей труппы свой знаменитый шашлык. И в черном восточном небе звезды надувались и лопались от зависти.

— Вот завтра и попробуем, — сказал Алешка, — ваш шашлык. Полопаемся от зависти.

В общем, я заметил, что и Матвеич, и Алешка почему-то к Марковскому особой симпатии не испытывали.

Когда он ушел, назначив час для «приема шашлыка», Матвеич объяснил:

— Да он нечестный человек. Он для своей коллекции не брезговал и «темное» скупать.

— А «темное» это что? — спросил Алешка.

— Краденое. У него были большие связи с квартирными ворами. И они, кого-то ограбив, в первую очередь к Морковкину несли. Он отбирал самое ценное, а платил самое мелкое.

— А чего же они соглашались?

— Ну, им же надо было поскорее сбыть все, что они украли.

— Но на шашлык мы к нему все равно пойдем, — сказал Алешка. — Очень нужно.

И когда я мыл посуду на кухне, он задумчиво повторил эту фразу.

— Проголодался? — спросил я.

— Нет, Дим, что ты! — польстил Алешка. — Ты нас хорошо кормишь. Мы этого достойны.

— Так в чем же дело? — не вытерпел я.

Алешка вздохнул.

— Эх ты! Ничего-то ты кроме своей кухни не видишь. Ты на его голову не посмотрел? — Очень мне надо чужие головы разглядывать. — Дим, у него же в голове…