Чтение онлайн

23 июня

Приближаемся к Адену по Арабскому морю с ликующими дельфинами. Норма показалась доктору. Не поверила его словам. И я тоже не верю. Он говорит, нет никаких сомнений. Обсуждал это с доктором и со вторым помощником за «Болсом», потом за шерри-бренди.

Ах, сверкание моря за поручнями! Фосфоресцирующая ночь, озаренная морским благословением, которое приписываешь глубинам. Человек никогда не бывает таким одиноким, проблема цельности никогда столь полно не одолевает его, как в тот миг, когда он под мачтой и под неподвижной звездой тянется к морю, чего оно желает, но слишком охотно берет. Шлепнулся на скамью па палубе, запел строки Блейка:

Мойра – это Судьба, которую на Востоке называют Кисмет.

24 июня

Варимся в Красном море. Влажность. Хватаю ртом воздух, играя с главным инженером в шахматы, задыхаюсь, отбрасываю сигареты после пары затяжек. Забыл, как тут бывает. Прозрачные рубахи прилипают к мужским спинам, женщины медленно ходят по палубе, у каждой видны лямки лифчиков под одеждой, как под намокшей бумагой. Итак, приближаемся к Священному Городу.

25 июня

Норма определенно беременна. Лежит на койке, преображенная, изменившая форму. Могу идти и делать, что хочу. Флиртую со стюардессой-голландкой, крупной блондинкой из Рисвика, поцелуи которой пахнут эдамским сыром. Решил, что Восток окончательно извратил мое отношение к женщинам. Сидя с доктором поздно вечером, ошеломленно увидел сквозь Геррика и шерри-бренди, что часть себя оставил на Востоке. Эта пуповина резинкой растянется на восемь тысяч миль. Я никогда не стану прежним.

27 июня

Приближаемся к порту, Норма вцепилась мне в руку. Пилигримов впервые в жизни тянет к Востоку. Они прибывают домой. Я прибываю домой, или почти домой. Боги парящих крыльев и надежных двигателей, не оставьте меня. Приближается мой великий день. Меня тоже тянет к Востоку.

– Но мы должны поставить это на коммерческую основу. Будет только справедливо.

Весь долгий день к порту проезжали машины, сверкающий, маслено-гладкий конвой. Абан уезжал. На джалан Лакшмана сияли огни с двумя темными провалами в ряду магазинов, словно зубы в золотых коронках.

– Брат, я в прошлом для тебя столько сделал. Был твоим финансовым гарантом и опорой. Ну, слегка отплати теперь за множество благодеяний. Кроме того, я не могу к этому относиться серьезно.

– Не можешь относиться серьезно? Но это наука, основанная на вселенской философии, для этого требуется существенная подготовка и опыт.

Тейя Сингх поставил свою койку у «Гранд-отеля», готовый охранять постояльцев, посторонних обедавших и выпивавших, толстую женщину-начальницу, тощую темную женщину, развлекавшую бизнесменов из Пинанга и Бангкока. Зевнул, сел, любуясь новым подержанным автомобилем школьного учителя.

Картар Сингх с двумя блестящими нашивками на рукаве во всю бороду улыбался собрату по религии, склонившему тюрбан над толстой несложной ладонью, исследуя скудную линию ума, тонкий штрих счастья, пухлый бугор Венеры.

Виктор Краббе слабо улыбался с высокого табурета у стойки бара. Рядом с ним примостился Абдул Кадыр, моргая над галстуком, чистой рубашкой, брюками со складкой, потягивая маленькую бутылочку пива.

– По-прежнему не понимаю, – признался Абдул Кадыр. – Не то чтоб я был в самом деле хорош. Как мистер Дин, например, получивший в Индии степень, который не пьет и почти не потеет.

– Милость даруется по своему собственному усмотрению, – пояснил Краббе. – Тут уж ничего не поделаешь.

– Какой странный мир, – заметил Абдул Кадыр.

Краббе снова вгляделся в снимок на первой странице «Сингапур багл». Он изображал китайских террористов, садившихся на корабль, которому предстояло доставить их в свою Мекку, в страну тяжелого труда и однообразной серой униформы, отмеренного пайка и жалких развлечений, в их собственную недоразвитую Утопию. Забудь, забудь ее синий джемпер и записи Шостаковича, ее теплую белую шею, утешительность отзывчивого компактного тела, кипевшие в их квартире в духовке кастрюли, женщину, которую он не мог оставить одну. А вот это конкретное лицо, криво улыбающееся над коренастыми телами китайцев, честные глаза, стрижка ежиком; это лицо, разумеется, ему знакомо.

– Как вам дом? – спросил Краббе.

– Чертовски хороший. Я хочу сказать, – поправился Абдул Кадыр, – дом мне очень понравился. Только слишком хорош для мне подобных.

– Вы усвоили униженность нижней палубы, – заключил Краббе. – Ну, вступайте в права наследства и помните – это ваша страна.

– Только все это кажется несправедливым, – сказал Абдул Кадыр. – Что-то новенькое: белый мужчина отдает мне дом, а сам переезжает в маленький номер отеля. Этого я понять не могу.

– Дом принадлежит колледжу, – пояснил Краббе. – Это директорский дом. Вдобавок у англичан семьи маленькие или вообще нет семьи. Даже жены, – добавил он. – Не переживайте за меня. Мы на Западе усохли, как сушеные фрукты. И гораздо меньше привыкли к роскоши, чем вы думаете.

– Выпейте пива долбаного, – предложил Абдул Кадыр, и в совиных глазах его отразилось внезапное потрясение. – Я хочу сказать, мистер Краббе, пейте пиво.

Вошли две малайки-работницы с туго намотанными на головы тюрбанами из посудных полотенец. Заказали апельсиновый сок.

– Все еще тут, – сказала одна. – Белые паразиты все тут.

– И креветки в тюрбанах с дерьмом в голове. Только теперь недолго.

– Нет, недолго.

– А у той малайки родится ребенок. Пузо на нос лезет.

– Лучше сказать хамиль.

– Зачем тратить хорошее слово? Ребенок белого гада, который исчез.

– Навсегда исчез.

– Что знает чертов почтальон? Ему идут кипы писем из Англии. И телеграммы из Англии. Он прячется, от всех прячется, и от английских, и от здешних женщин.