Чтение онлайн

Сегодня в живых останется только один из них.

– И что же ты мне сделаешь за это? – усмехнулся Оломак, глядя на кинжал рядом со своим лицом, а затем снова переводя взгляд на своего сына.
– Убьёшь меня? Не смеши! Судя по внешнему виду твоих сопровождающих, ты связался с таким отребьём, которое с удовольствием прикончит тебя, если я предложу цену получше!

Самоуверенность Вождя начинала напрягать Тахика. Начиная этот разговор, он хотел растянуть момент своего триумфа и своей мести, а не терпеть унижения от так ненавидимого отца.

– Твоё высокомерие всегда было твоей слабостью, отец, - громко прошипел Тахик, так, чтобы его отец его услышал.
– Даже на пороге смерти, ты остаёшься не более, чем высокомерным ублюдком.

Левая рука бастарда сжалась в кулак, а кинжал рядом с головой вождя, вышел из трона и подлетел к горлу Оломака прижавшись к нему лезвием. Капля зелёной крови покатилась по шее Вождя.

– А чего ты ожидал, недородок? Что я буду ползать на коленях перед таким предателем, как ты?

Слова Оломака больно били по душевному равновесию Тахика, обида, копившаяся в нём годами, требовала выхода.

– Предателем? Да я спасаю наш народ от твоих козней!

– Каких козней, идиот?! Ты бы хоть имел смелость признаться, что готов на всё лишь бы убить меня! Ты всегда меня ненавидел! – отмахнулся Оломак, чтобы сделать крайне непросто с приставленным к горлу лезвием.

– Ненавидел? Да я любил тебя больше жизни!

– Спасибо большое! Это так ты выражаешь любовь? Приставляя кинжал к горлу своего отца?!

Лезвие отодвинулось от горла на сантиметр, и Оломак сразу почувствовал себя свободнее.

– Ты лишил меня всего! – воскликнул Тахик. Его переполнял гнев. Сколько раз он пытался поговорить с отцом? Сколько раз тот сразу отсылал его, ссылаясь на занятость? Зато для Арамуша у него всегда время было! Ему он всегда был рад!

Пока были живы их старшие братья, Тахик с этим ещё мирился. Он всегда утешал себя тем, что у отца и вправду много дел, а еще трое сыновей помимо него, один из которых будет наследником.

Это была одна из тех вещей, где он на самом деле обрёл смирение и старался не беспокоить отца ничем, не доставлять ему никаких проблем и при этом быть старательным и прилежным учеником. Может, тогда отец закроет глаза на то, что он - всего лишь бастард. Почему-то именно это, казалось, Тахику тем, что заставит отца полюбить его, если он не будет доставлять отцу проблем и при этом чего-то добьётся. Станет кем-то важным.

– Всего?! Я дал тебе пищу, кров и работу! Большинство гоблинов в городе могут только позавидовать тебе!

– Ты лишил меня достойного будущего!

– Я просил тебя научиться смирению! Научиться держать свои амбиции в узде!

– И поэтому сделал меня слугой!?

– Да! Тхар должен был научить тебя смирению, а что вместо этого? Тебе хватило шесть лет, чтобы решиться на убийство собственного отца!

Для большинства он выглядел слишком амбициозно, слишком нагло и высокомерно, что в связке с его именем вызывало у многих гоблинов неприязнь. На самом деле всё, что ему было нужно - это признание отца, его любовь, ощущение, что тот гордиться им, а остальное было маской, которую он носил перед другими, боясь показать свою слабость. Маску, которую он носил так долго, что сам не заметил того, как слился с ней.

– Семь!

– Семь лет! Посмотри на него! Семь лет в тепле и сытости! Какой бедняжка! Может, мне ещё утереть тебе слёзки?

– Закрой свой рот!

Гнев накатывал на Тахика волна за волной, а ненависть просто бурлила. В этот момент он был всего в шаге от того, чтобы вонзить кинжал в горло своему отцу. Чем дольше он говорил с Оломаком, тем сильнее в нём просыпались давно отринутые чувства и ненависть начинала смешиваться с дикой жаждой признания.

Сопровождающие Тахика бандиты начали взволнованно переглядываться, но Ких быстро успокоил их жестом руки. А его глаза внимательно следили за Вождём, ловя каждое его движение.

– Зачем ты это сделал? Зачем ты запретил мне быть шаманом?! Хватит твоих издёвок! Отвечай сейчас же, или, клянусь духами, я перережу это старое лживое горло!

Несмотря на его слова, Ких заметил, что решимость Тахика ослабла, его руки начинали подрагивать, а в его глазах стала появляться неуверенность в том, что делать дальше.

Он не сразу научился ненавидеть отца. После того, как его отлучили от обучения, все его эмоции перемешались в дикий клубок: любовь, боль, обида и непонимание, чувства были так сильны и противоречивы, что юный гоблин не знал, что ему делать, что ему чувствовать. Его воспитание твердило ему, что он должен смириться с волей отца, уважать и почитать его несмотря ни на что. То, что он чувствует неправильно, так не должно быть. Обида в душе разрывала его сердце с такой силой, что его запутавшийся рассудок нашёл только один выход. Одно спасение от противоречивых чувств:

Ненависть.

– Это был лучший вариант…- начал было Оломак, он начал потихоньку замечать изменения в речи своего сына и уже не пытался острить.

– Не надо мне рассказывать про лучший вариант! Об этом я уже наслушался! – в ярости прокричал Тахик.

Ненависть стала его постоянным спутником, стала его убежищем. Пока он ненавидел, он мог не задавать себе лишних вопросов, мог не терзать себя сомнениями. Ненависть к себе, к отцу, к брату поглощала Тахика. Последний, казалось, был, вообще, не при чём, но каждый раз, когда он видел брата вместе с отцом, то не мог ничего поделать с собой и переносил свои эмоции к отцу на своего брата. Отвечал злобой на доброту, насмешкой на заботу, презрением на тепло.

– Было пророчество… - начал было Оломак, но Тахик уже находился настолько на взводе, что мгновенно перебил отца.

– Какое, на хрен, пророчество?!

Лезвие кинжала снова вплотную прижалось к горлу Оломака.

Он понимал, что чувствовать это неправильно. Чувствовать подобное к брату несправедливо. Что тот не заслужил подобного отношения. Но Тахик ничего не мог с собой поделать. Каждый раз, когда он всерьёз пытался разобраться в своих чувствах, безумная смесь сильных эмоций накатывала на него. Накатывала, лишая его воли, лишая спокойствия и сил, которые были нужны, чтобы распутать этот клубок. Так что единственное, что ему оставалось, это снова прикрыться щитом презрения. Спрятаться в собственном сознание в убежище из ненависти.