Врата Балдура
Шрифт:
Абдель, как он делал это всегда, просто спросил своего отца, что у того на уме. Горион улыбнулся и засмеялся.
«И спрятал свое лицо среди короны звезд?» – спросил Горион, цитируя высказывание какого-то барда.
«Штей из Эверески?»
«Пэкис», – поправил Горион, – «если память не изменяет».
Абдель лишь кивнул, и Горион задал ему простой вопрос, – «Не хочешь пойти со мной кое-куда?»
Юноша глубоко вздохнул. «Я не могу остаться отец, и ты знаешь, что мне больше не нужны твои свитки и книги…»
«Нет, нет», – засмеялся старик, – «Я не об этом. Я имел в виду за пределы Кэндлкипа. В место под названием „Дружеская Рука“».
Абдель рассмеялся. Безусловно, он останавливался в этой придорожной гостинице при любом удобном случае, много раз находя там выгодного работодателя, прекрасное вино или женщину. Что могло там понадобиться его отцу, он даже не мог предположить.
«Там двое людей… с которыми я должен встретиться», – сказал Горион, – «А дорога слишком опасна».
«Это связано с моими родителями… с моей матерью?» – спросил Абдель, хотя и сам не знал почему, и попытался остановить свои слова, когда они слетали с его губ.
Реакция Гориона была такой же, как и всегда, когда Абдель заговаривал о своих отце и матери, которых он никогда не знал. Старого монаха огорчали подобные разговоры.
«Нет», – ответил Горион. Затем последовало длинное, напряженное, неловкое молчание, и он произнес, – «Не твоей… не твоей матерью».
Он хотел пойти в «Дружескую Руку», чтобы встретить каких-то людей, у которых была информация для него, вот и все. Жизнь Гориона заключалась в получении информации, так что Абдель не был особенно удивлен подобной просьбой. Он согласился, к тому же и сам намеревался направиться в «Дружескую Руку». Он будет рад слегка уменьшить скорость своего путешествия, если отец составит ему компанию.
Итак, в первый раз вместе они покинули Кэндлкип на следующее утро и шли по Побережному Пути, пока не наткнулись на банду головорезов.
Абдель кинулся к своему приемному отцу, когда тот неожиданно подал признаки жизни.
Это был мучительный, булькающий вздох. Абдель пополз к нему, стараясь не обращать внимания на рану в боку, пульсирующую невыносимой болью, так что он едва не терял сознание. Юноша попытался сказать, «Отец», или еще что-нибудь, но слова застряли в его горле, пока не вызвали приступ мучительного кашля.
Единственный оставшийся глаз отца слепо вращался во все стороны, а его левая рука теребила мешочек на поясе. Правая рука дергалась от болезненных спазмов, хватая гравий в попытке прогнать боль. «Шахта…» – произнес Горион.
«Да», – произнес Абдель, и его горло опять заложило, а глаза наполнились слезами при виде умирающего отца.
«Останови их», – сказал Горион, невероятно спокойным голосом. Затем он произнес еще что-то, но Абдель не смог разобрать слов.
Рука старого монаха поднялась вверх, и Абдель понял, что тот работает над заклинанием. Горион резко дотронулся до него, но это было не простое прикосновение. Волна тепла обдала живот Абделя, и боль от раны внезапно утихла. Горион сделал долгий, болезненный выдох, и Абдель, у которого рана на боку закрылась и он был почти здоров, произнес, – «А теперь себя».
Но Горион не начал читать нового заклинания. «Это было последнее», – прохрипел монах.
Абдель был вне себя от злости на своего приемного отца, потратившего впустую свое последнее лечебное заклинание. «Ты умираешь», – все, что он смог произнести.
«Останови войну… Я не…»
Тело Гориона сотряс приступ неудержимого кашля и его левая рука внезапно протянулась к Абделю, заставив того вздрогнуть. В ней Горион держал рваный клочок пергамента, и затем второй рукой он выдернул оперенный дротик из своего глаза. Пергамент окропился кровью. Абдель ухватил руку Гориона и поднес ее к пергаменту.
«Я заберу тебя назад в Кэндлкип», – сказал Абдель, поднимая его на руки.
«Нет», – остановил его монах. – «Нет времени. Оставь меня… вернешься за мной…»
Тело Гориона сотрясла судорога, и Абдель едва удержался, чтобы не закричать.
«Твой отец…», – прокашлял он. Из единственного глаза Гориона скатилась слеза и, прежде чем он сделал свой последний выдох и его глаз закатился, он успел произнести, – «Халид и Джахей…»
Абдель закричал над мертвым телом. Без раздумий наемник взял пергамент в свои руки. Он еще долго сидел на дороге, окруженный смертью и криками воронов, пока наконец не встал, и начал готовить могилу своему отцу.
Глава 2
Тамоко не видела того, что видел ее любовник, когда смотрел в пустую рамку. Возможно, раньше там была картина, возможно посеребрённое зеркало, но теперь это была просто рамка, подвешенная на маленьких медных цепями к потолку личных покоев Саревока. Иногда он пялился на эту вещь в течение многих часов, бормоча проклятие или насмешки самому себе или переписывая дорожные заметки в дорогую записную книжку, переплетённую в инкрустированную драгоценными камнями кожу. Тамоко не умела читать на языке Фаэруна, который с её точки зрения был неудобен даже по сравнению с замысловатыми письменами ее родной Козакуры, так что она понятия не имела о том, что там он писал. Она только знала, что Саревок видел многое из того, что видели его пешки – а пешек у него было много.
Она с ногами забралась в мягкую, покрытую шелком кровать шириной в восемь футов, которая была прямо таки предназначена для медитаций. Но что-то кололо шею, и это мешало ей.
Гладкий шелк черной пижамы Тамоко зашуршал, соприкасаясь с шелком кровати, и заставил покрыться гусиной кожей ее тонкие, сильные руки. Она была маленькой женщиной, ростом не более пять футов, с гладкой кожей избалованной леди и силой берсеркера. Жизнь полная постоянных тренировок сделала ее тем, кем она и была в действительности: убийцей в полном смысле этого слова.
Она не потрудилась закрыть глаза, но прижала язык к нёбу и сконцентрировалась на дыхании и на течении крови, быстро бегущей по венам.
Комната была темна и воздух тих, а это были две вещи, которые обычно помогали ей сосредоточиться, но сегодня это не помогало. Сегодня воздух в личных покоях Саревока, глубоко спрятанных в комплексе комнат, которые мало кто видел, внушал ощущение тяжести и смерти. Устойчивый оранжевый свет канделябров, немного мерцающий из-за легкого сквозняка, заставил ее моргнуть. Влага заставила прилипнуть шелковые одежды к её скромным формам.