Время ловить бабочек

Стрелки будильника, стоявшего неподалеку на письменном столе, тихо отсчитывали каждую секунду. Кроме их шагов, в кабинете стоял шелест бумаги, по которой Мэтью Бопре активно водил рукой, вычерчивая корявые буковки в своем журнале. Изредка он поглядывал на будильник и намного чаще потирал потные ладони о свой вязаный свитер, из-за чего тот выглядел местами затертым. Бопре имел заурядную внешность, которую едва ли вспомнишь уже через день: редкие щетинистые усики на верхней губе, полноватое телосложение с широкой, но короткой шеей, плохо уложенные сальные волосы (не потому, что он их редко мыл, а по той причине, что сами по себе они становились такими уже через несколько часов после принятия душа) со свисающими на лоб прядями. Еще у Мэтью была привычка громко вздыхать, когда рука его уставала выводить пометки в старом журнале с потрескавшейся по краям от каждодневного использования лакированной обложкой. Иногда Бопре отвлекался от записей для того, чтобы посмотреть на очередного клиента его небольшого кабинета, и тут же задавал очередной вопрос.

– Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь эту поездку?

Айзек Салливан тяжело вздохнул.

– Это… Это вызывает у меня смешанные чувства… Теплоту. Грусть. И злость. По большей части на самого себя.

– Давай так, Айзек, ты мне поподробнее опишешь поездку, и мы составим дальнейший план наших действий.

– Хорошо, ладно. Это было летом, я хорошо запомнил, 1984 года. Я вел автомобиль. Ехали мы не очень быстро, в горах все-таки не разгонишься на серпантинах. Да и машинка была не новой, двигатель ревел вовсю. Рядом со мной сидела Мэриан. Она была как всегда прекрасна. Ее челка слегка колыхалась от порывов свежего горного сквозняка, задувавшего в открытое окно. Она напевала что-то. Она любила петь. А я любил слушать. Мэриан пела не так, как все. У нее это выходило как-то нежно, с любовью, без особых усилий, но от души. Да, тогда она пела. Это были последние разы, когда она пела для меня. На заднем сиденье играла во всякие игрушки, которые набрала с собой, наша дочка – Агги. Маленькая такая, общительная. Всегда было страшно ее даже лишний раз тронуть – настолько хрупкой она мне казалась. Она без конца спрашивала у меня: «Папа, а скоро мы приедем?», а я отвечал ей каждый раз «Да, зайка, уже скоро море будет ловить твои пяточки, бегущие по песочку!» Боже! Сколько любви тогда витало в воздухе! Все было пропитано ею! Мы приехали вечером. Уже солнце начинало заходить за видимый край моря. Бриз был прохладным. Я натянул на дочь ее розовую маленькую ветровочку поверх развевающегося платьица, и Агата помчалась босыми ножками своими навстречу дотоле незнакомой ей морской волне. Мы с Мэриан засмеялись. И побежали за ней. Агги остановилась у самого края, где был стык песка мокрого с сухим, куда волна не дотягивалась. Она обернулась на нас. По-детски пухлая ее мордочка всем своим видом показывала счастье. Она улыбалась так, что можно было увидеть все ее молочные зубы. Тут до ее маленьких ножек дотянулась волна, Агги заверещала и побежала к нам, смеясь при этом так звонко и задорно, что нам с Мэриан нельзя было тоже не засмеяться. Так счастлив я, наверное, никогда не был.

– Айзек, когда в последний раз ты общался со своей женой?

– Сложно сказать, – Салливан провел рукой по лицу, оттянув бровь в сторону. – Я посещал свою дочь, пока она была маленькой, тогда, может быть, и обменивался парой фраз с Мэриан. Но когда Агата подросла, Мэриан запретила мне появляться в их жизни.

– Что стало на то причиной?

– Друг семьи. Ее новый муж. Такой крупный толстяк с плохим зрением, вечно ходящий в квадратных очках. Мэриан всегда отличалась своим странным вкусом. Этот остолоп вроде еще работает в каком-то турагентстве. От одного взгляда на него рвотные позывы идут, а он, мало того, что не раздражает Мэриан, так и в постель к ней залез…

– Айзек, не отвлекайся на ненужное, мы с тобой договаривались.

– Да-да, помню. Просто мне обидно, что замена мне настолько… Не соответствует моему уровню. Я, думая об этом, начинаю впадать в отчаяние. Неужели я настолько плох?

– Вероятно, у возлюбленного твоей бывшей жены есть какие-то преимущества, которые кроют собою некоторую неприятность внешности, как тебе угодно это называть.

Бопре перелистнул журнал, протер ладони и принялся дальше делать записи на клетчатых листах.

– От того не легче, мистер Бопре.

– Вернемся к разговору.

– Да, пожалуй… Мэриан считает, что девочке лучше расти в полноценной семье и думать, что этот толстяк из турагентства ее истинный отец, а не я. К тому же, как она сказала, Александро считает Агги чуть ли не родной и не хочет, чтоб дочка разрывалась, кого именно называть папой, ведь двух отцов у ребенка быть не может. Да и самой Мэриан будет легче. Одним словом, она хочет полностью вычеркнуть меня из своей жизни, забыть меня. Хочет, чтоб Агги тоже забыла.

Прозвенел будильник, задребезжав на письменном столе.

– Извини, Айзек. У нас осталось мало времени. Мы продолжим занятия через неделю, – Мужчина в затертом свитере, на котором был связан симпатичный котенок, оторвал из конца журнала часть листа и начал что-то быстрым корявым почерком записывать. – В четверг я жду тебя тут. Это будет пятое октября. Давай… К 6 вечера тебе удобно? Так вот. Вот, держи. На следующей неделе не выйдет, сам понимаешь, у меня тоже есть личная жизнь, но занятия прекращать нельзя. Я подготовил небольшой тест, ты его сделай на досуге, потом мне отдашь. Побольше гуляй на свежем воздухе. Сейчас слегка дождливо, но как раз пыли нет, можешь дышать полной грудью!

Айзек поднялся со старого скрипучего кресла, накинул на себя пальто и собрался уже покинуть кабинет, который посещал практически каждую неделю. Это была крохотная комнатка. Офис, получившийся после переделки одной из квартирок. Здесь были пожелтевшие голубоватые обои, скучный лакированный шкаф в углу, еще пара непримечательных тумбочек и стол с двумя креслами посередине. То кресло, что было получше, Бопре поставил для себя, а гостям приходилось скованно сидеть на оставшемся им месте, издающем вечный скрип даже от поднятия руки. По стенам висели пару грамот на имя Бопре и еще несколько листов бумаги. Один из них явно был пустой и, скорее всего, прикрывал дыру в стене. А еще на стене был крючок. Двойной облезлый крючок около двери для курток и пальто.

– Ах да, Айзек! Попробуй попить небольшими медленными глотками травяного чая из мелисы перед сном, да и спать ложись вовремя, не засиживайся. Если опять будет мучать бессонница, советую уже сходить к врачу и посоветоваться с ним. Всего наилучшего!

– До свиданья, – Салливан захлопнул тугую дверь и, покачав головой, двинулся развалистым шагом к выходу.

На улице срывался дождь. Такая пасмурная погода стояла с начала сентября. Айзек двинулся прямиком домой, смотря куда-то вперед: не куда-то в особенности или на что-то, а словно между всем и через все. Вокруг стояли городской гул и шлепанье сотни ног по лужам. В голове у Айзека без перерыва всплывали моменты той поездки на море. Он вспомнил, как в тот же вечер, после приезда в домик, они – Агата, Мэриан и сам Айзек – сидели за небольшим столиком и ели сэндвичи, приготовленные с любовью женою. Агги быстро с интересом лепетала что-то о своих игрушках и рассказывала, как здорово было играть в догонялки с волной. А Мэриан все пыталась ее успокоить – спать ведь скоро, а в ней столько энергии. Айзек вспомнил, как впервые помог зайти Агате в воду, держа ее на руках. Агги сначала умоляла его вернуться на берег, но как только страх воды был утерян, единственное, о чем она стала просить – это не покидать воду. Течение мыслей уже нельзя было остановить: ему вспоминалось все больше и больше моментов, и чем больше ему вспоминалось, тем быстрее становился его шаг. Он вспомнил волнительное знакомство с Мэриан, которое произошло в цветочном магазине, где он когда-то подрабатывал в молодости; вспомнил их первые прогулки по скверам города, вспомнил, как делал ей предложение ночью, недалеко от неработающего фонтана, стоя на колене; вспомнил свадьбу, рождение Агги, ее первые шажки и слова; вспомнил… А потом вспомнил то, что разрушило все его счастье. Человек, чуть ли не поселившийся в их небольшой квартирке. Ссора, казавшаяся пустяковой, но переросшая в то, что уже нельзя было контролировать, и ее последние слова «не души меня!» поставили точку в отношениях.

– Салливан!

Айзек все глубже погружался в себя, он уже не смотрел вперед, он даже не смотрел себе под ноги, но смотрел в самого себя. В самую глубь себя, пытаясь понять, что побудило его сделать самого себя таким, какой он есть. «Я ведь другим был; не тем, кто я сейчас есть» – так громко звучало в его голове. «Я был мальчиком, который не боялся грозы, а был с ней заодно. А теперь я убегаю от нее, прячусь» – в конце концов, мысли превратились в бубнение под нос.

– Исакито!

Кто-то схватил Айзека за рукав, но он продолжал быстро идти вперед.

– Исакито, черт возьми! – слегка прихрамывая, худощавый мужчина обогнал Айзека и преградил ему путь так, что тот врезался в него.

– Марвин… – как-то автоматически сказал Айзек, посмотрев на мужчину, но одновременно посмотрев и через него. – Марвин… Марвин.

Айзек задумался, почему во время буйного концерта живого фарша в голове, плюхающегося и так и намеревавшегося убежать через уши, ему на ум вдруг пришло это имя, как увидел он перед собой человека, с которым провел большую часть своего детства.