Время созидать
Шрифт:
– Эти изваяния установят в храме Многоликого, когда храм будет закончен. Вознесем хвалу Многоликому – Созидающему Маллару.
Словно по волшебству – а может, так оно и было – где-то в вышине, на башне Канцелярии, зазвонили колокола. Обычно их звук возвещал наступление полудня, но сейчас он медленно плыл и таял над притихшей толпой. Как и все, Тильда почтительно склонила голову, но рассматривала собственные башмаки и темную брусчатку под ногами. Слова молитвы, соответствующие случаю, она повторяла с опозданием.
– Господин Онхал! Войдите в круг, прошу.
Краска мгновенно схлынула с лица мастера Тиама, он покачнулся, и ему пришлось опереться о руки Марека и Тильды, чтобы не упасть.
– Я… я не смогу, – проговорил он побледневшими губами, держась за грудь. – Сделай это вместо меня. – Мастер Тиам вцепился в рукав Тильды. – Ты достойна. Сделай. Прошу.
Тильда непонимающе посмотрела на него. Ритуал следовало выполнять тому, кто изваял статую Безликого.
Татор Идринн замер в ожидании, и в ожидании застыла вся площадь. Остолбеневший Марек смотрел на Тильду широко распахнутыми глазами, не понимая.
Ей хотелось встряхнуть парня, залепить пощечину – чтобы очнулся и хоть что-то сделал!
– Не видишь – ему плохо? – Тильда дернула Марека за рукав так, что он едва не упал. – Отведи его куда-нибудь, где потише, и поищи лекаря. Ну! – Тот поспешно закивал, поддерживая учителя, стал пробиваться к одной из улиц, отходящих от площади лучами.
На нее неотвязно смотрело множество любопытных и удивленных глаз. Когти тревоги вцепились в сердце – она оглянулась на Тиама, но их с Мареком скрыла толпа.
Поднимаясь по ступеням, Тильда оглянулась – лица превращались в светлые пятна – чем дальше, тем более размытыми они казались.
Его Святейшество сразу все понял.
– Лишь во тьме виден свет, – нараспев, торжественно начал верховный служитель Идринн. – Лишь свет рождает тень. Как Многоликий, так и Безликий нужны нам, дабы баланс был соблюден. Но Безликий не имеет лица, ибо темное и злое лиц иметь не должно. Окажите нам честь, госпожа Элберт, – он протянул ей старинный шестопер, – закончите ритуал.
Тильда приняла из его рук оружие, очень тяжелое и холодное, от которого мороз шел по коже и рука будто леденела, срастаясь с полированной рукоятью. Древняя легенда: Созидающий лишает Безликого лица – повторялась уже как ритуал, который неукоснительно соблюдался при возведении любого храма. Сердце вдруг забилось очень быстро. В эту скульптуру было вложено много труда – и души.
Вспышка, воспоминание юности: мастерская Урсулы Хеден, и Адриан, ее сын, размахиваясь кувалдой, разбивает статую прекрасной Лиины, олицетворяющей Юность, ту, для которой Тильда послужила моделью. Он бьет, пока на полу не остаются бесформенные куски мрамора, потом оборачивается к ней, застывшей на пороге… у него страшное лицо. Такое же, как у Безликого. Гордое. Непокорное. Лицо человека, потерявшего радость жизни.
Неужели…
Нет, это всего лишь дурное совпадение, не более, ведь Тиам Онхал и Адриан Хеден не были знакомы. Это всего случайность, всего лишь неканоничное изображение Безликого – слишком живое, будто, мраморный, он способен дышать, видеть, чувствовать боль.
Черный мрамор блестел от дождя. Застывший в камне, опутанный веревками Безликий с вызовом смотрел на Маллара, молчаливо вопрошая его: «За что?» Звуки пропадали в загустевшем воздухе. Тильда оглянулась на Тиама и в его взгляде прочла ответ на невысказанный вопрос.
– Прости меня, – шепнула она и размахнулась шестопером. И даже не зажмурилась.
Осколки мрамора брызнули во все стороны. Никто не двинулся, все смотрели, как будто видели впервые эту захватывающе-жуткую картину. Тильда еще раз занесла оружие для удара, и бог наконец стал Безликим.
4
Арон сидел на бухте каната, закрыв глаза, и слушал, как плещет о борт вода, как мерно взмахивают, опускаются и поднимаются весла под ритм барабана. Этот плеск, удары о воду под дружное «раз, два, три!» усыпляли. Но если закрыть глаза…
…если закрыть глаза и прислушаться – то где-то далеко слышен рокот приближающегося шторма. Хлопают паруса, и скрипит рангоут, и гремит топот множества ног вокруг. Корабельные пушки дают залп, другой, третий – это не гром вдалеке, это канонада вражеских орудий. И под ногами не палуба баржи, каких много ходит по Рэо к морю и обратно, а палуба настоящего военного корабля – с тремя высоченными мачтами, с желтоватыми парусами, сверкающего на солнце медью, как золотом.
А на горизонте – скалистый берег, поросший пальмами, и форт, и…
– Даррея! – чей-то грубый окрик окатил Арона холодной водой. Арон заморгал, завертел головой, потом подскочил, прижавшись к борту, и наконец увидел сквозь туман очертания города впереди по реке. Вздохнул – и мысленно насовсем попрощался с великолепным летом, проведенным в доме дядюшки Юджина. Летом, вмещавшим в себя все: огромный сад с персиками и абрикосами, маленьких ящериц, морское побережье и скалы, залитые солнцем виноградники, поиски пиратских сокровищ в пещерах, длинные дни и короткие ночи.
Это несправедливо, это ужасно несправедливо – возвращаться в Даррею! К скучным урокам, конца-краю которым нет, к скучному городу, где и шагу без разрешения не ступить. Все пятидневье, которое он плыл домой, Арон надеялся, что баржа где-нибудь перевернется или про него забудут, но капитан – дядин приятель, и следит в оба глаза, чтобы Арон никуда не делся.
Даррея все маячила впереди, и Арон смотрел на ее шпили с палубы не отрываясь, пытался сосчитать их. Кто сосчитает до тысячи – у того исполнится заветное желание. Но в этот раз Арон насчитал только сорок один, когда вдруг Даррея надвинулась – и раз! – они плывут мимо складов, кузниц, мастерских. Все закопченное, рыже-черное, всюду дым, искры, в горнах и печах огонь, на лодках вокруг – народу!.. Стало слишком тесно даже для небольшой баржи, что уж говорить о других, огромных, тяжело груженных!.. И все вокруг кричат, торгуются, ругаются, даже дерутся.