Чтение онлайн

— Вина, пожалуй.

— Красного или белого?

— Красного, — с подозрением отвечаю я.

Он достает бутылку и бокал из синего дымчатого стекла. В этот самый момент в комнату входит мама в переднике, на котором изображена центральная часть «Гинденбурга».

— Привет, бродяга! — говорит она и целует меня в щеку.

По-моему, я мог бы приехать и весь день бегать за ней по дому, как спаниель, но она все равно бы сказала это так, будто я уже целую вечность ее не навещал.

— Что у тебя новенького? — спрашивает она.

— Практически ничего.

— Ой, да ладно тебе. Я слышала, что твоя колонка в журнале Бена имеет большой успех.

— Да, — вторит отец, протягивая мне бокал, — похоже, Бену нравится, как у тебя выходит.

Что здесь творится? Отец не ругается — это уже настораживает, но он еще и проявляет отеческую заинтересованность в делах сына, а это и вовсе страшно.

— А Тина? Как она поживает?

— Дорогой, ее зовут Дина…

Глаза отца сверкнули яростью, так что еще не все потеряно.

— Я уверен, что ты говорила мне про Тину, — объясняет он, не теряя самообладания.

— Вечно он все путает, — со смехом говорит мне мама.

Я отчетливо слышу звук закипающей крови.

— Она вернулась в Америку, — отвечаю я.

Маму это явно расстроило.

— Правда? Может, она так, отдохнуть?

— Вряд ли.

Повисает молчание.

— Понятно, — говорит мама, и мне даже на мгновение кажется, что она сейчас расплачется.

Я стал замечать, что после смерти Мутти мембрана, разделяющая маму и реальность, растянулась и стала пористой. Если она порвется, то у мамы точно случится нервный срыв; может, именно поэтому отец изменился…

— Да ладно, — вступает отец. — Баба с возу — кобыле легче.

Я ушам своим не верю — что он несет? — но потом вспоминаю, что он только начал нормально разговаривать. Наверное, ему придется сначала воспринять все языковые штампы, эти дурацкие наросты на языке, прежде чем он найдет оригинальный способ самовыражения. Жаль: ведь когда он сквернословил, в оригинальности ему было не отказать.

— Не думаю, что Элис в восторге от этого… — вздыхает мама, взяв себя в руки.

— Да, не в восторге. Бен думает, она как раз начала ценить то, что сестра рядом, в Лондоне.

— Ну да ладно, — говорит отец, подходя к жене, приобнимая ееи наливая вина ей в бокал. — Я предлагаю тост. За Габриеля. И его удачи на личном фронте.

— Да пошел ты, — отвечаю я.

— Габриель! — громко, по-отечески строго отчитывает он меня. — Не смей такого говорить при матери!

Отец засовывает винную пробку обратно в горлышко; мама оборачивается, благодарно ему улыбаясь, будто только что осуществилась ее заветная мечта.

— Я думаю, это чудесный тост, — мягко настаивает она, поднимая бокал. — За Габриеля. И его удачи на личном фронте…

— За Габриеля. И его удачи на личном фронте.

— За меня. И мои удачи на личном фронте.

Я сильно сомневаюсь, что в эту фразу можно вложить еще больше сарказма. Чокаюсь с ними, стараясь, чтобы звон бокалов вышел как можно более резким, звуча в унисон с моим настроением, и подношу бокал к губам. Я взбешен, словно маленький ребенок, и даже не замечаю, как вино проскальзывает внутрь; но послевкусие такое-такое… дубово-маслянисто-перечно-выдержанное — я в шоке.

— Получается, это тоже пойдет вместе со всеми остальными вещами? — спрашивает отец, дергая мамин передник.

— Знаешь, я как раз хотела с тобой поговорить об этом.

Не теряя ни секунды, я отпиваю еще — точнее, даже отхлебываю. Господи! Это же совершенно особый напиток. Знаете, во всех статьях о винах обычно только и разговоров, что о богатой и бедной палитре вкусов. Так вот у этого вина богатейшая палитра. Оно будто обретает объем во рту. Это вкус, обретающий форму совершенства. Я нашел его! Я его нашел!

— Я уже не уверена, что хочу продать коллекцию целиком… — объясняет мама.

— ЧЕГО?!

Резко повысив голос до прежней громкости, отец возвращает меня на землю.

— Не начинай, Стюарт.

— Совсем сдурела? Ты что, не слышала, как он предлагал нам за все про все восемьдесят тысяч?

— Как он предлагал мнеза все про все восемьдесят тысяч.

— Черт с ним, ты понимаешь, о чем я.

Это уже чуть тише.

— А ядумаю, что он занизил цену. Подумай, одна шляпа капитана Леманна должна потянуть тысячи на три. А папина модель… Мне просто кажется, что, возможно, стоит немного подождать.

— Вот не надо. Я ж тебя знаю. Ты просто нашла отговорку. Ты никогда ее не продашь.

— Папа…

— ЧЕГО?!

— Где ты купил это вино?

— ДА НЕ ЗНАЮ Я НИ ХРЕНА НИ ПРО КАКОЕ ВИНО!!!

— Ладно, можно я хотя бы взгляну на эт…

— Ты ж все это подстроила, а?

Он подходит к маме вплотную.

— Ты махала у меня перед носом картинкой, где был нарисован настоящий рай — обосраться можно: дом без этого гребаного «Гинденбурга» и восемьдесят тысяч на счете в банке. А теперь эту картинку вдруг убираешь.

Он смотрит в сторону, через силу вдыхает и выдыхает.

— Я знаю, почему ты так сделала. Потому что мне было все равно. Я и так был на самом дне. Вот ты и решила меня чуть приподнять, а потом снова бросить — и все для того, чтобы мое движение вниз продолжалось.

Мама закрыла глаза, ее немного трясет, руки сложены на надписи «LZ-129». Кажется, отец готовит последний удар.

— «Гинденбург» разбился вдребезги, Айрин. Ты слышишь? Он не был пригоден для полетов. Эта хрень взорвалась и рухнула на землю. БУ-БУ-У-УМ!!!