Чтение онлайн

— Р-р-ау! — сорвался с изящных губ утробный рык, и Цветава прыгнула вперед, словно нырнула: руками и пастью к добыче.

Зверев крутанулся навстречу, и в тот миг, когда девица вцепилась в перину, он уже падал на пол, еще в полете хватаясь за спасительную сабельную рукоять. Нежить, зашипев, развернулась, ее голова появилась над краем постели, и в тот же миг по лебединой шее хлестко ударила отточенная сталь. Голова упала, ударилась Андрею о грудь и покатилась к двери, рассыпая косы. Тело же держалось на четвереньках еще с минуту, задумчиво покачиваясь, а потом тихо опустилось на постель.

— Кто это был? — Пахом выпутался из шкуры и стоял готовый к схватке: без порток, но с саблей.

— Крови-то как мало. — Зверев стер с груди несколько капель, упавших с тела, и наконец-то встал, вогнал клинок в ножны. Наклонился к телу, ткнул пальцем: — Надо же, мягкое. Только холодное. И соломой пахнет. Совсем не ладаном. И не мертвечиной.

— Господи, княже! — испуганно перекрестился холоп. — Да ты же ее убил!

— Ты тоже заметил? — скривился Андрей. — Ведьма это была. Или упырь. Какая теперь разница?

Он взялся за тело, ухватив под мышками, рванул к себе, и оно со стуком рухнуло на пол. Постель выглядела более-менее целой. Только десяток дырочек на простыне, словно огромная кошка пыталась поймать под ней мышь. Правда ложиться на эту перину снова Звереву почему-то не хотелось.

— Ты убил ее, княже.

— Убил, — передернул плечами Андрей. — А должна была она меня прикончить? Как думаешь, может, ради этой красотки Белург меня сюда и заслал? Он ведь парень основательный. Подготовил засаду, да и отправил в капкан. Подальше от Москвы, чтобы подозрений…

— Тебя за душегубство под следствие возьмут, княже. Господи, как же так?

— За что? Это же…

— А кто об том ведает? Кабы знали о ней крестьяне, батюшка здешний, боярыня — быстро бы кол осиновый для упыря заточили али митрополиту колдунью передали. Мыслю, все окрест ее простой девкой считали. Потому и в историю нашу, княже, не поверят. И убил ты ее не в лесу, не на проезжем тракте, а в боярском доме. Да еще голую и в постели. Посему и татем ее назвать нельзя. Кто же поверит? Голая девка — и тать!

— Ч-черт! — До Андрея дошел весь неприглядный смысл ситуации. Приехал гость, остался в доме, а ночью девицу, с которой в постели ласкался, взял да и зарезал. Как иначе все это объяснишь?

— Коли холопка, то откупиться можно. Авось, сговоримся с хозяйкой, — почесал в затылке Пахом. — А коли не раба…

Дальше можно было не объяснять. На Руси закон исстари считал всех людей равными — кроме пленников и рабов, естественно. Даже закупные люди, ярыги, отданные за долги «головой», защищались от произвола господина. Пороть за нерадивость — пожалуйста. А убить или продать — не моги! Родовитый князь за душегубство отвечал той же мерой, что и простой кожемяка.

Нет, конечно, знатные бояре были все же немного «более равными», нежели черные людишки. То, за что смерда без разговоров вздергивали на осине, для князя могло обойтись ссылкой, а то и вовсе штрафом. Но об том еще уговариваться надобно, на милость воеводы и государя надеяться, в ножки кланяться, просить… И еще не обязательно, что обойдется. Да даже если и обойдется — как потом всю жизнь с такой славой жить? Палач постельных девок! В глаза ведь никому не глянешь, совестно.

— Может, вытащить ее, пока темно, да схоронить где в укромном месте?

— Не выйдет, княже. Нашумим, больно груз тяжелый. Выглянет кто, заметит, догадается. Да и мест укромных мы окрест не знаем. А как их среди ночи найдешь? Вот что, княже. А давай дом запалим? Огонь, он все следы намертво заметет.

— С ума сошел? На сеновале куча народа. И наши, и здешняя дворня. Как полыхнет — они ведь все сгорят, и мяукнуть не успеют.

— Дык, упредим. Выскочим, кричать будем.

— Рано выскочишь — потушат. Поздно — сгорят. Тут ведь много не надо. Искорка одна через потолок просочится — сено враз займется, не хуже пороха.

— Что же делать тогда, Андрей Васильевич? Нечто из-за нежити поганой на дыбу идти, род свой позорить, муку терпеть? Знаю! Скажу, я убил, княже. Я уж свое отжил.

— Заткнись, Пахом, — повысил голос Зверев. — Совсем уж глупость несешь. Нежить не жалко, а вот за тебя меня и вправду совесть до гроба жрать станет. Нет, Пахом, так дело не пойдет. Оба с чистыми руками уедем.

— Окно! В окно вытолкать можно!

— Остынь, дай подумать.

— Чего там думать? Что пузырь порвем — так покаемся. Дескать, случайно. А шума на улице никто не услышит. Нет там ныне никого, по домам спят.

— А что потом делать станем? Сам говорил, укромного места ночью не найти. Если же утром тело заметят, быстро догадаются, что к чему. И про окно вспомнят, и следы наверняка снаружи останутся. Ты это… Ляг, заснуть попытайся. А я, может, чего и придумаю.

— Нечто теперь заснешь?

— Ну так хоть помолчи немного!

Холоп открыл было рот, но ничего не ответил. Сел на лавку, глядя на голову с пустыми зелеными глазами, причмокнул:

— Девка-то ладная. И чего ей не хватало?

— Кто знает, Пахом? — глядя в пол, почесал кончик носа Зверев. — Может, ей просто не повезло… Давай-ка ты ложись. Есть у меня одна идея.

— Да все едино не засну, Андрей Васильевич!

— Не хочешь, не спи. А в шкуру завернись. Не стоит тебе видеть того, что тут произойдет.

— Опять Лютоборовым чародейством баловаться станешь, княже? — недовольно буркнул холоп. — Ох, не доведет оно тебя до добра. Сгубишь душу свою на веки вечные, в огне адовом гореть станешь!

— Лучше быть живым колдуном, чем мертвым праведником, Пахом. Все, отвернись.

Дядька, мотнув головой, забрался за постель, накрылся шкурой, а князь Сакульский затушил одну из свечей, другой начертал в воздухе пятиконечную звезду — древний знак холода, смерти и потусторонней силы.