Чтение онлайн

Я покачала головой.

— Больше никаких усилий. К сорока я превращусь в Джаббу Хатта[50]

. Тебе придется возить меня из комнаты в комнату в железной тачке. В качестве упражнения время от времени я буду наклоняться в твою сторону и орать: «Эй, придурок!»

Питер взял мою руку и поцеловал. На его предплечье блестели песчинки — наверное, с волейбольного поля.

— Думаешь, я тебя разлюблю, если ты растолстеешь? — спросил он.

Я пожала плечами. В горле застрял комок. Я помнила своих родителей. Мама ездила в Нью-Йорк за одеждой: яркими, отлично сшитыми нарядами, туниками, кафтанами и широкими брюками. «Ты такая красивая!» — восхищалась я, когда она спускалась по лестнице. Но отец явно считал иначе, он отворачивался и посматривал на стройных жен других врачей. Еще один гвоздь в крышку брачного гроба.

— Кстати, не забудь о проклятии «Инстайл», — напомнила я.

— Что еще за проклятие «Инстайл»? — загромыхал Питер.

— Да ладно. Я точно говорила. Любая пара, появившаяся в «Инстайл», разводится через десять минут. Иногда быстрее, чем номер появится на прилавках.

— Значит, мы не позволим «Инстайл» писать о нашей свадьбе.

— Слишком поздно, — вздохнула я. — Они напечатали мою статью о новых весенних помадах. Так что опосредованно я уже проклята. А мои родители?

Питер отпустил мою руку и уставился через пыльное стекло на пустой тротуар.

— Мы это уже обсуждали. Я не твой отец.

— А как же права геев? — привела я еще один аргумент. — Несправедливо пользоваться привилегиями для гетеросексуалов, пока геям не разрешат жениться. В смысле, как же мама и Таня?

Питер взглянул на меня.

— Твоя мама и Таня обменялись клятвами в прошлом году. Мы были на церемонии. Ты еще читала отрывок из «Чайки по имени Джонатан Ливингстон».

Я замолчала. Питер слишком снисходителен. Я пыталась читать из «Чайки». Таня сначала попросила, но потом так смеялась, что сестра забрала книгу и с театральными жестами прочла о том, как важно вырваться из стаи.

— Причина четвертая, — сказала я. — Я люблю секс, но неоднократно слышала, что женатые люди перестают им заниматься.

Я наклонилась поцеловать Питера, но он отвернулся, и я чмокнула его в ухо.

— Это ничего не меняет, — отрезал он. — Я хочу жениться. Не собираюсь остаток жизни ходить в холостяках. И если ты не можешь… или не желаешь…

— Я не буду хорошей женой, — выпалила я.

Слова повисли в воздухе. Я почти видела рядом с ними те, которые не произнесла вслух: «Я бы стала хорошей женой Брюсу, до того как все произошло. Но теперь это абсолютно нереально».

Но возможно, я не права? Может, я могу быть хорошей женой и любить Питера так, как он того заслуживает? Верить, как верю иногда, что Питер любит меня? Но чего я точно не смогу, так это избавиться от пунктика насчет свадьбы: белого платья и дефиле по проходу. Мой бывший парень не любил меня настолько, чтобы остаться со мной и ребенком. Мой собственный отец тоже не особо любил меня и даже не признал, когда я нашла его в Лос-Анджелесе. Питер достоин большего: женщины, которая не испытывает горечи, не сломлена, не тащит груз личных обид. Прекрасной невесты.

Питер поднял подбородок, не глядя на меня, словно почуял призрак другого мужчины в нашей машине.

— Если ты не можешь или не хочешь, наверное, нам лучше…

Он нервничал. Я смотрела, как он вынимает ключи из зажигания, выбирается на улицу и хлопает дверью. Джой проснулась, испугалась и заплакала.

— Питер! — крикнула я. — Питер, постой!

Он не слышал — мешало стекло и вопли Джой. Я вздрогнула, когда Питер ударил по крыше машины кулаком. Наконец он наклонился и снова открыл дверь.

— Так нечестно! — громко произнес Питер.

Я не сводила глаз со своих коленей.

— Знаю.

— Так нечестно, — яростно повторил он.

Его щеки порозовели от солнца, а нос был таким красным, что казалось, непременно начнет облезать.

Я беспомощно подняла и уронила руки.

— К черту все.

Я нагнулась к заднему сиденью и попыталась вынуть вопящую Джой из кресла.

— Кэндейс…

— Ты заслуживаешь лучшего, — прервала его я. Крохотный кулачок дочери врезал мне по правой щеке, и на глаза навернулись слезы. Я сморгнула. — Ты прав.

— Я хочу сделать тебя счастливой, — упрямо сообщил Питер. — Но не могу бесконечно доказывать, что люблю тебя и никогда не брошу вас с Джой.

Слезы потекли по моему лицу, закапали на перетянутые бедра. Он меня бросает. Прямо здесь и сейчас.

— Погоди. — Я умоляюще потянулась за рукой Питера. — Постой.

Он долго смотрел на меня, затем покачал головой.

— Прости, но я устал ждать.

После этих слов Питер развернулся и ушел.

Я выползла из машины на липкий из-за жары асфальт, повесила на плечо сумочку и сумку для подгузников, сунула ключи в зубы, подхватила тяжелую извивающуюся Джой, бедром захлопнула дверцу машины, вытащила изо рта ключи, отперла входную дверь и поднялась на третий этаж в свою квартиру. Ноги онемели, руки казались чужими, и я заставляла себя двигаться. Вымыла руки и лицо Джой мягкой губкой, переодела ее в пижаму и уложила в кроватку. «Баю-бай, баю-бай, ты, собачка, не кусай», — пела я снова и снова. Наконец дочь зевнула и закрыла глазки. Я включила радионяню, сунула приемник в лифчик, прицепила своего маленького терьера Нифкина к поводку и побежала вниз по лестнице. Пока я доставала коляску с заднего сиденья машины, Нифкин описал пожарный гидрант. Одновременно я прислушивалась к радионяне, надеясь, что Джой не проснется, когда я буду затаскивать собаку и коляску наверх. В квартире было так тихо, что казалось, будто гуляет эхо. «Одна, — шептали половицы, водонагреватель и стены. — Одна, одна, одна». Наверное, я должна была заплакать. Но я лишь оцепенело сняла кольцо Питера с пальца и убрала в шкатулку для украшений, где уже лежали единственная приличная пара серег, медальон-сердечко, подаренный Брюсом на мой день рождения, и запасной ключ от велосипедного замка.

«Я так счастлива», — каждую неделю повторяла одна женщина из моей группы поддержки для матерей недоношенных детей — миниатюрная дамочка со светлыми волосами, как у Алисы в Стране чудес, и тихим тонким голоском. «Так счастлива, что дочь жива, — ворковала она, широко распахнув глаза. — И счастлива, что сама здорова». Через полгода разговоров о счастье я набралась смелости, подошла к ней у кофейника и спросила, в чем же секрет. Я тайно надеялась, что она посоветует какой-нибудь волшебный антидепрессант или просто признается, что выкуривает по косячку, пока ее ребенок на гидротерапии. «Ну… — протянула она, помешивая кофе деревянной палочкой. — Мне помогает муж. И церковь. А еще я веду дневник. Это тоже поддерживает».

У меня не было ни мужа, ни церкви, ни дневника. Работы тоже не было. Я жила на деньги, полученные за сценарий. Как и большинство голливудских сценариев, мой не спешили воплощать в фильм. Оба руководителя, которые приобрели права, трудились уже в других студиях. А приглашенный известный режиссер взяла творческий отпуск на неопределенный срок и уехала скитаться по Аннапурне[51]

. Я слала ей все более резкие электронные письма, спрашивая, когда же дело сдвинется с мертвой точки. Она небрежно отвечала: «Иншалла». Компьютер переводил это как «на все воля Аллаха». Не слишком оптимистично. Так что я проедала аванс. Еще я вела юмористическую колонку в «Мокси» о жизни матери-одиночки. И время от времени посылала биографии и статьи о моде в «Филадельфия икзэминер», где до рождения ребенка работала на полную ставку. Но надолго ли нам хватит этих денег? Я прогнала неприятные мысли, отправилась в кухню и открыла ящик со всяким хламом.