Чтение онлайн

— По-вашему, у нее опухоль мозга? — небрежно поинтересовалась я.

Конечно, сейчас он начнет заверять, что ничего подобного, что проблем со здоровьем и без того вполне достаточно для нашей маленькой семьи и нашей маленькой девочки. Но врач полистал карточку Джой и сообщил, что вообще-то подозревает опухоль в носовой пазухе.

Я смотрела на него в ожидании заключительной фразы. Он промолчал. Через два дня мы положили дочь в больницу. Я сидела у палаты и наблюдала, как Джой облачают в халат, кладут лицом вниз и закатывают в машину. Мое сердце чуть не разорвалось при виде крошечных бледных ножек с облупленным красным лаком на ногтях. Но по команде лаборанта я заставила себя наклониться и спокойно и уверенно произнести в микрофон: «Не бойся, детка. Мама рядом». Через несколько часов ей поставили диагноз: стрессовые головные боли. Она перерастет их. Все будет хорошо.

— Не бойся, я уже еду, — сказала я в сотовый, вспоминая, как когда-то давно обещала Господу все на свете, включая годы своей жизни, лишь бы Джой оказалась здорова.

Дочь молчала.

— О чем ты думала? — упрекнула я Джой.

Я запихнула сумку в отделение для ручной клади и пристегнула ремень. Дочь лишь дышала в трубку.

— Джой Лия Шапиро Крушелевански… — начала я.

— Решила повидать дедушку, — пробормотала Джой. — Я здорово сглупила.

Из моей груди вырвался вздох, хотя интуиция мне подсказывала, куда она уехала. Я сразу поняла, что мать не ошибается.

— Ты была права, — продолжала Джой. — Он не слишком хороший.

О боже. Я с трудом сглотнула. В голове пронеслись самые жестокие удары отца: как он дразнил меня уродиной, Элль — дурой, называл Джоша ошибкой.

— О чем вы говорили?

— Почти ни о чем, — Дочь мрачно усмехнулась. — Ни о чем таком. Сомневаюсь, что он приедет на мою бат-мицву, вот и все.

— Ах, милая.

Как-то Джой пришла из детского сада с поджатыми губами и красными глазами. В конце концов мне удалось выпытать имя обидчицы. Оказывается, Эмбер Гросс заявила, что не хочет дружить с девочкой с бананами в ушах. Держа перед дочерью политкорректную речь о терпимости и понимании, о том, что все дети разные, я живо представляла, как разыщу мерзавку и прогоню пинками через парковку Академии Филадельфии.

Джой шмыгнула носом.

— Потерпи немного, — попросила я. — Скоро буду.

— Я взяла твою кредитку, — тонким голоском призналась Джой. — Твою белую карту. Мне здорово влетит?

— Ой. Гм. — Я не сразу пришла в себя. — Да, еще как влетит. Я тебе руки повыдергиваю!

Джой захихикала. Уже много лет я обещаю повыдергивать руки ей или Питеру — это наша семейная шутка.

— Прости меня, — добавила Джой. — Прости за все. Прости, что ездила на бар-мицву Тайлера и что обманывала тебя.

— Ничего, ничего. — Я почти напевала в трубку. Мне казалось, я баюкаю малышку Джой, перебираю ее кудряшки, чувствую на коленях приятную тяжесть ее тела. — Все в порядке. Я скоро прилечу. Мы все уладим. Все будет хорошо.

34

— Джой!

Я выбежала из белого пляжного домика Макси (она называет его домиком, хотя в нем пять спален, две пристройки и огромная кухня, как в Доме Роналда Макдоналда). Мать вышла из такси и заключила меня в объятия.

— Никогда больше так не делай, — прошептала она мне в волосы.

Я поняла, что мама плачет, и чуть не расплакалась сама.

— Извини, — отозвалась я.

Она погладила меня по волосам, коснулась ушей и щек, как в детстве, когда проверяла, не поранилась ли я.

— Все нормально?

Я кивнула и опустила голову.

Такси уехало. Мама достала из сумочки билеты.

— Домой летим завтра утром. — Она подняла взгляд на Макси, которая в платье в горошек и шляпе с широкими полями ждала у белой калитки, увитой алыми розами. — Если ты не против.

— Конечно нет, — сказала Макси. — Всегда рада гостям.

Мама снова повернулась ко мне.

— Кредитка еще у тебя?

Я достала карточку из сумочки и робко протянула матери.

— Хорошо. — Мать засунула ее в бумажник. — Я подумала, может, отправимся по магазинам?

Я широко распахнула глаза, поскольку ожидала чего угодно: криков, домашнего ареста, отмены вечеринки в честь бат-мицвы, только не похода по магазинам.

Мама улыбнулась, увидев мое лицо.

— Не думай, что легко отделалась. Вернемся — посажу под домашний арест. Месяц никакого телевизора. Сотовый будешь брать только в школу.

Я кивнула. Наверное, слишком поспешно, потому что мама нахмурилась.

— И никаких карманных денег.

— Хорошо.

Я снова обняла ее, пока никто не видел.

Через сорок пять минут мы с мамой и Макси вошли в бутик «Бэджли Мишка» на Родео-драйв. Я узнала эту улицу, потому что много раз смотрела «Красотку» вместе с мамой.

— Благодари отца, — произнесла мать, когда мужчина в форме открыл дверь. — Это его идея, не моя.

Мы шагнули на толстый ковер цвета слоновой кости, в ледяной кондиционированный воздух. Десять платьев висели на манекенах, словно экспонаты в музее. Все больше теряясь, я переводила взгляд с одного на другое: золотой и кремовый, серебро и бронза. Мать похлопала меня по плечу. Я обернулась и увидела продавщицу. Улыбаясь, она протягивала мне розово-серебряное платье.

Я прошла в зеркальную кабинку. Продавщица принесла накидку в тон и коробку с серебряными босоножками. Я посмотрела на маму.

— Ты уверена?

— Если ты этого хочешь, — ответила мама немного недовольно. — На мой взгляд, это платье слишком взрослое.

— А по-моему, прелесть, — возразила Макси.

— И это не награда за то, что ты сбежала из дома. — Мать присела напротив. — Надеюсь, ты понимаешь? Отец считает, что ты сама должна выбрать платье. И я ему это припомню, — пробормотала она.

Я влезла в платье и спиной вперед вышла из примерочной, подставляя маме молнию. Мама застегнула ее, положила руки мне на плечи, и мгновение мы стояли перед зеркалом. Мама с вечным хвостиком (в этот раз, по крайней мере, аккуратным) и я с кудрями. Она в черной рубашке и брюках-хаки и я в платье своей мечты. Мать вздохнула и обняла меня.

— Теперь ты счастлива?

Я кивнула. Мама набросила накидку мне на плечи и повернулась к продавщице, которая ждала, скрестив на груди руки.

— Заверните, — попросила она.