Чтение онлайн

— А если не с чистой?

— Смотря что. Любой человек способен на слабости.

— А если этот человек виновен в смерти другого? Но за счет этого совершает немыслимое! Возвращает к жизни многих других! Десятки! Сотни! И кто вам скажет спасибо, если вы меня сможете в чем-то уличить? Кто?

Маслов стал нервно бегать вокруг круглого стола, нервно потирать руки и нервно дергать щекой. По-моему он хотел доказать что он гений. Самое интересное, что я это и не оспаривал. Потом он вдруг успокоился, обмяк и как-то опустился, не сел, а опустился на мягкое кресло.

— Я вообще-то считал, что я гений.

— Я тоже так считаю. Но я не считаю, что гений не имеет право на ошибки. И главное — не имеет право на память. Возможно, память и совесть это главные категории гения.

— Не думаю. Но все же…

— Все же… Женя погибла. И остальное вы можете сказать сами. А если не скажете, никто об этом и не узнает. Вы останетесь гением. И человеком, спасающим десятки жизней. Но вряд ли останетесь собой. Или тем, кем хотели бы статьё хотя бы в детстве…

Маслов прошелся по комнате, открыл настежь окно, словно хотел полной грудью вдохнуть свежий воздух. Но воздух был такой, что обожал его соперник, далеко не гений Матюхин — прогорклый, автомобильный, уничтожающий. Маслов не собирался уничтожаться. Он жил в той реальности, которая дала ему все, и карьеру, и деньги, и благополучие.

Он нервно посмотрел на часы. У меня с самого начала создалось впечатление, что он кого-то ждет. Очень ждет. И теперь с моим проходом он этого визита боится.

Маслов плеснул себе на дно бокала виски, предложил мне, но я отказался. Он пожал плечами и залпом выпил.

— Я еще не готов к разговору с вами. Мы говорим полутонами. Ни вы меня ни в чем пока не решаетесь обвинить, ни я не решаюсь на правду.

— Может, стоить попробовать? Вдруг другого случая не предоставиться? И жизнь непредсказуема. И мы с вами не менее непредсказуемы, — я не выдержал и, последовав его примеру, выпил. — В конец концов, вы знаете, что я пережил. И искренне за это раскаялся. Но судить кого-либо я уже не хочу, если хотите — просто боюсь. Искренне боюсь вмешиваться в чужую судьбу. Слишком много по моей вине произошло трагедий. К тому же мне нравится Тоня и, возможно, я даже по этой причине вновь пойду на сделку и с вами и с вашей совестью. А вы завтра не решитесь на правду, возможно, потому, что вновь увидите солнечное утро, больничные коридоры и благодарные глаза ваших пациентов. Может быть, у нас остается шанс лишь сегодня?

— Может быть, может быть, — неопределенно протянул он низким грудным голосом. — Но все так неоднозначно. Бывает, что смерть всего лишь одного человека приводит к жизни всего человечества. А бывает — наоборот. Жизнь одного человека может привести к смерти всего человечества. История знает немало примеров, или еще узнает. Знаете, я думаю, что Смирнов… Смирнов стоял на грани открытия против человечества. А вы… Вы изменили ход его судьбы. Вернее прервали ее. И выходит что? Что его смерть вышла в угоду людям? Во всяком случае, хорошим, нормальным людям. Подумайте, не вы его убили. Я думаю, вы здесь ни при чем. Как ни мелко и примитивно звучит, но его убила шайба. И вы здесь ни при чем. И если бы вы не корчили из себя мученика, то вполне возможно сколько бы вы еще дали побед нашей стране. И насколько ее возвысили.

— Вы пытаетесь оправдать меня или все же себя? Или просто убийство? Случайное или нет, но просто сам факт убийства. Вы идете по кругу, и меня за собой тянете. Чтобы я продолжал побеждать, мне не нужно было мучиться, по-вашему, проще уничтожить неугодную часть памяти. Но в таком случае Смирнов был на грани открытия не против человечества, а наоборот. И в итоге я как никто виновен в его смерти!

— Смирнов был ученый. Ученые часто погибают от собственных опытов. Они добровольно приносят себя в жертву на алтарь науке.

— Прежде всего, Смирнов был порядочным человеком. И потому он этот опыт решил прекратить и свое открытие уничтожить. Думаю, он так и сделал. Память нужна любая. Позорная, грязная, непрощенная — любая! Только она способна усовершенствовать человека!

Неожиданно раздался пронзительный звонок в дверь. Мы смотрели друг на друга и молчали. Я ждал, что придет Тонька и спасет меня, и опровергнет все мои тезисы и все мое аргументы. Он ждал чего-то другого. Возможно, правды. Возможно, оправдания.

Она зашла просто. Без вызова, без навязчивой вежливости, без натянутого молчания. Она зашла просто. Так. Словно ненадолго. И улыбнулась нам. Мило, просто, без всяких задних мыслей. Сбросила короткий серенький плащик в прихожей, аккуратно поставила маленький зонтик в углу прихожей и даже положила маленькую сумочку так, чтобы мы все ее заметили и не забыли.

— Здравствуй, — сухо сказал профессор Маслов.

Я не был с ней знаком и поэтому ответил вежливо.

— Здравствуйте.

Милая, славная, маленькая, как статуэтка она зашла в комнату и растворилась с ней, упав в кресло, она стала в нем практически незаметна. Маленькая, хрупкая женщина, как статуэтка. В ней все было миниатюрно. Кудрявая головка, точеные черты личика, тонкие пальчики, маленькие ножки. Она была словно не просто женщиной, а пробным экземпляром, эскизом, таким хрупким, которым можно только любоваться, но к которому боязно прикоснуться. Я невольно залюбовался этим макетом женщины. И перехватил на себе жесткий взгляд Маслова. И вздрогнул. Его взгляд не просто испугал меня. Его взгляд был настолько откровенен в этот миг, что не прочитать в нем любовь мог только слепой. С сегодняшнего дня я слепым не был. Я очки с толстыми линзами уже не носил.

Я хотел начать разговор. Маслов хотел начать разговор. Но начала она. Это было естественнее и милее.

— Спасибо, вам за сына. И я не знаю, что еще сказать, — она запнулась, и слезы градом покатились по ее впалым щечкам. По-моему, в ее блике самыми крупными выглядели слезы. И это меня до слез тронуло. — Я не знаю, не знаю, если бы было другое слово, чем спасибо. Но… в общем, спасибо. Вы спаси моего сына и этим все сказано.

— Правда? — Маслов неожиданно, уверенно повернулся ко мне и вновь прикурил сигару. — Ведь этим все сказано — я спас ее сына! Вам этого мало!

Я не мог отрицать. Это было много, очень много, спасение иногда дороже смерти. Но смерть разве не дороже спасения, если ее могло и не быть? Я это не знал. Но я верил, если человек талантлив, у него не может не быть совести. И я ее хотел встряхнуть, одушевить, дать ей право на жизнь.

Я приблизился к женщине. Слезы на ее лице высохли. Она полулежала как мумия, спокойная, умиротворенная и главное победившая, победившая смерть. Смерть сына. Она была подчинена не мне, не профессору Маслову, она была подчинена нечто большему, тому чему нельзя найти объяснение и то, чего нельзя высказать даже словом.

— Спасибо, спасибо, спасибо, — повторяла она единственное слово благодарности, которое знала, и которое было придумано очень давно, и не нами.

— И что вы теперь можете возразить? — еще более уверено спросил у меня Маслов. Он был на своей территории.

— По сути ничего, — я посмотрел на женщину. Она испуганно переводила взгляд с моего растерянного лица на уверенное лицо Маслова.

— Вот и весь спор разрешен. Так, по сути, легко разрешен.

— Я вам помешала? — она встала. Маленькая и хрупкая, она смотрела на нас снизу вверх. На таких больших и сильных. Как ей казалось сильных мира сего. В ее голосе слышался испуг. Словно она вторглась и посмела нарушить исторический ход наших мыслей.