Вспышка
Шрифт:
Она разъезжала; работала; жила с мужем. Он попросил ее прислать гипсовый слепок со своей руки. Он много раз целовал подлинную руку; почти в каждом письме целовал воздушный ее образ. Теперь он мог прильнуть губами к гипсовому подобию. Что же, гипс менее бесплотен, чем воздух? Или он хотел претворить свою любовь и ее плоть в памятник? Его просьба может вызвать ироническую улыбку: уж если снимать слепок, то с руки писателя, которая вывела бессмертные строки, и обычно это делается после его кончины.
Он углублялся все дальше в старость, зная, что эта женщина была — и уже перестала быть — его последней любовью. И, поскольку форма была делом его жизни, не вспоминал ли он теперь первую свою любовь? Тут ведь он был специалист. Считал ли он, что первая любовь задает тон человеческой жизни до самого конца? Либо ты воспроизводишь затем все тот же тип любви, фетишизируя некие ее свойства, либо, наоборот, она становится для тебя предостережением, ловушкой, контрпримером.
У него первая любовь случилась пятьдесят лет назад. Княжна Шаховская. Ему было четырнадцать, ей — двадцать с чем-то; он боготворил ее, она обращалась с ним как с ребенком. Это озадачивало его, пока он не узнал причину. Она была любовницей его отца.
Через год после охоты на бекасов у Толстого он приехал в Ясную Поляну еще раз. Был день рождения Сони Толстой, и дом был полон гостей. Он предложил, чтобы каждый вспомнил счастливейший миг в своей жизни. Когда подошла его очередь в затеянной им самим игре, он с возвышенным видом и знакомой всем меланхолической улыбкой объявил, что счастливейшим мигом в его жизни был миг любви — когда глаза любящих встретились. «Такое было со мной однажды — возможно, дважды». У Толстого этот ответ вызвал раздражение.
Потом, когда молодежь потребовала танцев, он показал парижскую новинку. Скинул пиджак, засунул большие пальцы себе под мышки и пустился выделывать коленца — вскидывал ногу, мотал головой, тряс седой шевелюрой под хлопанье и одобрительные возгласы; хватал воздух, вскидывал ногу, хватал воздух, вскидывал ногу, пока наконец не рухнул в кресло без сил. Номер имел большой успех. Толстой записал в своем дневнике: «Тургенев cancan. Грустно».
«Однажды — возможно, дважды». Это о ней сказано — «возможно, дважды»? Возможно. В предпоследнем письме он целует ей руки. В последнем письме, написанном слабеющей рукой, поцелуев нет. Он пишет: «Я не меняюсь в своих привязанностях — и до конца сохраню к Вам те же чувства».
Конец наступил через шесть месяцев. Гипсовый слепок с ее руки хранится сейчас в Государственном театральном музее в Санкт-Петербурге — городе, где он в первый раз поцеловал ее живую руку.