Встретимся в раю
Шрифт:
А во время испытаний охрана полигона рассредоточивалась цепью по периметру территории, хоронясь в крохотных бункерах-секретках от осколков.
После налета на полигон в балки завезли новое автоматическое оружие, в том числе и шкодовские пулеметы, очередями которых можно было резать железо.
Лимон быстро втянулся в когда-то привычную казарменную жизнь. Правда, был он в смене самым старшим, и накачанные мальчики с детской слепой жестокостью, даже не подозревая о том, изматывали Лимона в обходах. Пыхтел, обливаясь потом, но пощады не просил. И курить стал меньше. За две недели он нагулял кирпичный румянец во всю морду и зверский аппетит.
— Ой, мамочка… Жеребец какой-то! — стонала потом Зинаида.
Чертков между тем раскопал в кадрах, что у Лимона унтер-офицерское прошлое и солидный боевой опыт, а потому ходатайствовал о назначении его командиром отделения. Так что в следующую смену Лимон приехал на полигон с двумя ромбовидными звездочками в зеленых петлицах комбинезона. Это стремительное возвышение торжественно отметили самогоном на втором, отдаленном пикете, куда Чертков сроду не добредал.
— Можно и тут жить, — одобрительно сказал Лимон, вытирая рот после первой кружки.
— Можно, — поддержали сослуживцы. — Если ты, господин унтер, еще и заедаться не будешь.
— Не буду, — пообещал Лимон. — Что я, совсем плохой? У меня, ребята, один педагогический прием — дам по рогам, и не отсвечивай. Переморщился — зато никто об этом не узнает.
Такое признание встречено было с пониманием и уважением. Пили, закусывали, трепались. А после одного крутого анекдота, под общий хохот, кто-то спросил у свежеиспеченного унтера:
— А у тебя-то какое хобби, Георгий Федорович? Колись!
— Стучу, — ответил без улыбки Лимон. — Стукач я…
Все так и скисли от смеха.
Вышел ночью по нужде, посмотрел на скупые звезды и сказал со вздохом:
— Давно бы надо к такой службе прибиваться. И на людях, и никто не мешает.
Однажды Лимон заявился на смену с рюкзаком — как многие. Только у прочих в вещмешках были домашние разносолы да смена белья, а у Лимона под связкой носков и новыми шерстяными кальсонами денежки лежали. В ту же ночь закопал он их в герметическом оцинкованном ящике от игрушечных ракет в полотно брошенной узкоколейки. В заметном месте закопал, присмотренном — в створе тарелки связи и одинокой кривой березы. Часа два долбил слежавшийся, промерзший грунт, перемешанный со щебнем. Вернулся в вагончик, еле ноги волок.
— В Заовражье, что ли, бегал, Георгий Федорович? — зевая, спросил дневальный Дынкин, разглядывая грязные сапоги унтера.
— Туда, — пробормотал Лимон. — А как догадался?
— Больше некуда! — прыснул Дынкин. — Туда все бегают, к толстой Клавке.
Видать, он шепнул о ночной отлучке Лимона ребятам, и за новым унтером окончательно закрепилась репутация нормального, своего в доску мужика.
Зверь просыпается
В конце января снова пришла долгая оттепель. Даже ночью из приоткрытого окна слышался шум ручьев — это горели и плавились под теплым западным ветром сугробы во дворах поселка энергетиков. В несколько дней с окрестных полей сошел снег, и вновь проклюнулась обманутая в который раз трава. Лишь из перелесков выглядывали серые пласты спрессованной зимы. Дорога в низинках ушла под воду, и зеленая «хонда» Марии словно плыла по спокойному сонному перекату.
Она медленно ехала с дежурства. Вызов из Красноярска так и не пришел. О Марии словно забыли. Может, вызов где-то затерялся? Но такого в отлаженной машине «Космоатома» не бывает. Очень странная складывалась ситуация. Осенью, после комиссии академика Самоходова, громогласно было объявлено, что «Космоатом» останавливает станцию. До полного решения вопроса о ее жизнеспособности. Но буквально через неделю энергетикам сообщили: АЭС будет работать в прежнем режиме до Нового года. Затем в Удомле появилась группа экспертов МАГАТЭ. Прошел Новый год, заканчивался январь, а реакторы исправно нагревали парогенераторы.
И вот сегодня этот разговор с Баранкиным, который стал руководителем группы операторов после неожиданного исчезновения Шемякина. Сначала Баранкин, как всегда косноязычно, поведал о решении «Космоатома» продлить эксплуатацию реакторов до перехода на летнее время, то есть до самого апреля, когда несколько снизится потребление электроэнергии. Но Мария не поверила и в этот срок. Она почему-то поняла, что обещания остановить станцию — ложь. Ведь занятые своими делами люди давно забыли о статье в «Вестнике», а Шемякина, способного напомнить о ней, уже нет. Мария осенью уверилась, что Шемякин погиб, и смирилась с этой мыслью.
Итак, Баранкин рассказал о переносе срока закрытия станции еще на два месяца, а затем неожиданно предложил:
— Если вы, Мария Александровна, готовы, значитца, и дальше… в том же духе… Хотите работать в нашей группе — зайдите к господину Григоренко в отдел режима. Он все объяснит.
— Я жду перевода, — сухо заметила Мария. — И вы знаете.
— Разное в жизни случается, — неопределенно сказал Баранкин. — Переводы тоже люди пишут. Или, значитца, не пишут…
Сразу после дежурства она зашла в отдел режима к толстому и противному Григоренко. Тот молча посверлил Марию взглядом заплывших глазок, достал из сейфа листок и толкнул по столу.
«Я, имярек, — прочитала Мария, — сознавая ответственность и опасность работы на Тверской атомной станции, добровольно соглашаюсь участвовать в ее эксплуатации до особого распоряжения или до остановки. В чем собственноручно и без принуждения подписываюсь».
Она так долго изучала этот короткий документ, что успела запомнить, как перенесены слова.
— А если не подпишу? — спросила она тихо.
— Никто не заставляет, — хмуро ответил Григоренко. — Вы же видите — добровольно. Не подпишете — завтра получите расчет. И можете катиться на все четыре стороны.
— Меня собирались переводить в Красноярск.
— Думаю, что вызова не будет, — пожал плечами Григоренко. — Насколько мне известно, в Красноярске вакансий нет.
— Вакансий нет, — повторила Мария.
Григоренко вновь открыл сейф и пододвинул другой листок. Это был свежий факс распоряжения отдела эксплуатации «Космоатома». Всем добровольцам Тверской станции на сорок процентов повышалось жалованье, увеличивался отпуск, а контрактникам к тому же шел зачет — месяц за два.
— Контракт у вас кончается в июле, — заметил Григоренко. — Считайте сами… февраль, март и так далее. По новым условиям к маю вы будете свободны как птичка…