Вторая жизнь
Шрифт:
— Что — что? — спросил он.
— Я говорю, что правильно писал Джордж Мур: «Настоящая французская академия — это не то официальное ведомство, о котором говорят газеты. Настоящая французская академия — это кафе.»
— Я не знал, что ты читала Мура, — удивился Павел и с интересом взглянул на Милу.
Он знал её с детства, но в последнее время она стала открываться ему с другой стороны.
Мила тоже умолчала, что она вовсе не читала и не собиралась читать английского автора. Эту цитату она вырвала не из его книги «Исповедь молодого англичанина», а из брошюрки какой-то турфирмы, когда собиралась вместе с Павликом в Париж.
— Верно, — пробормотал Резник — младший, — за три века существования во Франции кафе они из питейных заведений превратились в настоящий социальный институт.
Мила махнула рукой официанту и обдала Павла свежим запахом духов, которыми её обрызгали бесплатно, в рекламных целях, когда они утром проходили мимо Галери де Лафайет.
Павел снова окунулся в воспоминания. Как чудесно было с Жанной в Лондоне! Он обещал свозить её в свой любимый Париж, но не успел… Он так хотел погулять с любимой по Монмартру, парижским бульварам, купить ей непременный букетик пармских фиалок, свежих, покрытых росой…
— Павлик, давай сделаем наш портрет, — Мила требовательно дёрнула его за руку.
Он вздохнул. Ему совсем не хотелось сидеть по парижской декабрьской слякоти перед мольбертом, но он никогда не умел отказывать девушкам. Только когда была жива Жанна, тогда он сумел сказать Миле, что любит только Жанну, и будет любить всегда…
А сейчас, когда прошло столько времени, и Жанна погибла, ему ничего не остаётся, как принять ухаживания Милы. Надо же, как забавно звучит — ухаживания Милы. Обычно ухаживают мужчины, а за ним ухаживает женщина…
Павел повернулся и посмотрел на неё внимательно. Наверное, зря он так обращается с ней. Всё-же Мила была рядом с ним все эти тяжёлые полгода, поддерживала его, утешала. Отдавалась ему, когда думала, что это ему поможет. Павел только недавно осознал, что после того, как Жанна ушла от него, он жил с Милой в одной комнате, спал с ней, разговаривал с ней…
Почему-то раньше он не обращал на это внимания, а теперь оказалось, что они жили, как муж и жена. Мила терпела его причуды, капризы, слёзы, разговоры о Жанне… Разве она не заслуживает хотя бы признательности, если уж не любви? Похоже, она действительно к нему неравнодушна, раз терпела такое полгода! Особенно если учесть, что она тоже обладает определённым характером, который не позволил бы ей унижаться всё это время.
Павел заставил себя слегка улыбнуться, чтобы выглядеть на портрете довольным жизнью. Он приобнял Милу за талию и взглянул на неё. Художник запротестовал: дескать, не двигайтесь, посидите двадцать минут спокойно, влюблённые…
Павла передёрнуло от этого слова — влюблённые. Он не был влюблён в Милу! Он любил только Жанну, и всегда будет её любить. Но Жанны больше нет, а Мила — есть. Вот она, рядом, живая, тёплая. Прижимается к нему, доверчиво заглядывает в глаза. Разве не заслуживает она своего счастья? И кто виноват, что это счастье может составить только Павел?
Он вздохнул в который раз за сегодняшнее утро. Несколько часов назад на личном самолёте отца они приземлились в Орли. Мила была оживлена и радостно болтала, стараясь загладить недавние переживания Павлика.
А он тоже смотрел по сторонам, хотя знал весь Париж чуть ли не вдоль и поперёк, и тоже старался не вспоминать о том, что было.
Но эти воспоминания сами лезли в его голову, вырывались из клетки, в которую он пытался их посадить, и снова вылезали наружу. Надо же ему было так опростоволоситься. Павел никогда не простит себе своей слабости!
Тогда, неделю назад, стоя у могилки Жанны, он увидел приближающегося Шахида, её дядю. И бросился на него с кулаками, хотя драться абсолютно не умел.
— Это ты убил Жанну, ты, — кричал Павел и хватал Шахида за лацканы пиджака, видневшиеся из-под расстегнутого щеголеватого пальто.
И как — то так получилось, что в одну секунду Павлу скрутили руки люди из охраны Шахида, которую он почему —то не увидел. Ему было очень больно, а потом очень неприятно и обидно, когда Шахид хлестал его по щекам лайковой перчаткой.
— Мальчишка, — презрительно сказал он, практически без акцента, — что ты знаешь о Жанне? Это она погубила моего брата, из-за того, что влюбилась в тебя, как сучка!
— Не называй её так, — заорал Павел, и получил очередной удар перчаткой по щеке.
Если бы его не держали два здоровых молодца, он бы бросился на Шахида и задушил его, так велика была его ненависть. Вместо этого ему пришлось корчиться от боли, которую доставляли ему охранники азербайджанца.
— Жанну убили, — выдохнул Павел. — Это мог сделать только ты! Тебе она не давала покоя!
— Я думал об этом, — невозмутимо ответил Шахид. — Но я не убивал её, дорогой.
После этого он вовсе перестал разговаривать с Павлом. Его запихнули в машину и недолго везли по дороге, завязав глаза его же шарфом.
А потом завели в какой-то дом и бросили в подвале.
А потом, спустя неизвестно какое время, Павел услышал автоматную очередь и испуганно прижался к стене. Что-то происходило за дверями подвала. Но что?
Об этом он узнал буквально через несколько минут.
— Паша, ты здесь? — в окошко заглянула голова в чёрной маске с прорезями для глаз и рта. Голос был знакомым.
— Отойди подальше, ляг на пол лицом вниз, — велела голова.
Как только Павел выполнил требование, раздался мощный взрыв. Едва рассеялась пыль, Павлика подхватили под руки, повели к машине и привезли домой.
Только тогда он понял, что зашёл уже слишком далеко. Что даже мёртвая, Жанна не даёт ему спокойно жить. Отец чуть ли не плакал и умолял его больше никуда не ездить без охраны.
Павел обещал и собирался выполнить обещание. После этого похищения он словно бы очнулся от долгой спячки. Он понял, что с Жанной или без неё, жизнь продолжается. Она умерла — но он-то жив! И должен жить дальше, уже своей жизнью, а не её. Он никогда не сможет узнать, кто же убил её. Следствие, которому неофициально дали ход, зашло в тупик. И Шахид, хоть и мразь, но, похоже, сказал правду. Он не убивал племянницу. Значит, надо всё забыть, и просто привыкнуть к мысли, что Жанна погибла не своей смертью.