Второй мир
Шрифт:
Диксон нагнулся и нажал кнопку соседней комнаты:
— Пятнадцать минут! Пусть пятнадцать минут меня никто не беспокоит.
— Есть, мистер президент, — ответил Мейснер, но разговор уже оборвался. Мейснер тут же стер их разговор. Всегда полезно на всякий случай прикрыться. Он считал, что Диксон напрашивается на неприятности. Плохо, когда начальник становится неуправляемым.
— Расскажи-ка мне о Джонни, — велел Диксон.
— Не здесь, — прошептала она, прерывисто дыша.
— Я не могу никуда уйти.
— Оглянуться не успеешь, как мы вернемся… Надо выйти отсюда и пойти по Уэст-Экзекьютив-авеню.
— Куда?
— Сейчас узнаешь.
— Надеюсь, не в старое Административное здание? — Он смутно вспомнил, что оно находится по другую сторону от Уэст-Экзекьютив.
Она хрипло, зазывно хохотнула:
— Тебя ждет сюрприз!
— Я не могу выйти отсюда. Безопасность!
— Вот почему Джонни выходил через потайную дверь. Чтобы нас не поймали.
— Ты знаешь о потайном выходе? — удивился Диксон.
— Я знаю все, мистер президент! — Не вставая с колен, она подалась вперед и ткнулась в выпуклость под его трусами. Потом застегнула ему брюки, встала, протягивая руку, маня его за собой.
— Я не могу…
— Нет, можешь. Ты можешь все, что захочешь… Всего десять минут. И ты узнаешь, что нравилось Джонни.
— Ладно. Так ты в самом деле знаешь, что отсюда есть другой выход? — недоверчиво повторил Диксон. — Хотелось бы мне увидеть физиономии агентов Секретной службы, когда они обо всем пронюхают! — Он усмехнулся.
— Он ничего от меня не скрывал.
— Ладно. Только давай по-быстрому.
— Все будет так быстро… или так долго… как ты захочешь.
На миг он нахмурился.
— Но ты ведь не… Я хочу сказать, ты не настоящая Мэрилин… Откуда ты знаешь, как оно было на самом деле?
Она рассмеялась:
— Просто знаю, и все… глупыш! Вот почему ты получаешь самое лучшее. Я знаю все!
Коттедж «Роза»
Ист-Харлинг
Норфолк
Реальное время: до контрольной точки 13 часов 21 минута
На старом телефонном аппарате, которым я пользовался из ностальгических соображений, мигала лампочка. Я сразу понял, что мне звонил кто-то из соседей. Здешние жители по-прежнему предпочитают старомодные телефоны, хотя кабельных сетей уже не осталось — их производство свернули несколько десятилетий назад. И все же мои соседи по-прежнему хранят верность старым дисковым аппаратам. Они с виду как будто прочнее, надежнее современных видеофонов. Глядя на них, и не поверишь, что уже более семидесяти лет распространена мобильная связь. Жители сельской глубинки привязаны к надежным, прочным вещам. Фермеры — они такие. Старомодные люди со старомодными взглядами.
Я включил кнопку воспроизведения на автоответчике и услышал голос Джона Мэтьюза:
— Конор! Если будешь заказывать продукты в «Сейнсбери», возьми и мне кое-что… — Мэтьюз перечислил то, что ему хотелось бы получить, и добавил: — У меня кто-нибудь целый день дома и заказ примет. Кстати, если ты сам заскочишь, можешь заодно взять свой бекон.
Я еще раз прослушал сообщение и переписал его на свой компьюфон. Мэтьюз — свиновод; он живет в двух милях от меня. Он последним из всех соседей познакомился со мной. Правда, как только он понял, что чужак-горожанин, то есть я, переселился в здешние места, потому что хочу вести такую же простую жизнь, как и он, мы с ним сразу подружились. Наша дружба крепла постепенно, в течение десяти лет; сейчас уже никто из здешних старожилов не считает меня чужаком. Мэтьюзу под восемьдесят; как и у многих жителей глубинки, у него в доме нет даже простенького компьютера, только комплект для связи с врачом, так называемый «медик-жилет». Почти все достижения технического прогресса Мэтьюз считает проклятием цивилизации.
Время от времени Мэтьюз наведывается ко мне в гости. Мы с ним коротаем вечер за картами и глинтвейном. Кроме Мэтьюза, ко мне почти никто не ездит. В карты мы всегда играем на кухне. Кухня — единственное помещение в коттедже «Роза», где достижений прогресса почти нет — точнее, они не выставлены напоказ. Играем мы не спеша, часто задумываемся и молчим, но в такие минуты никакого чувства неловкости не возникает. А иногда мы говорим обо всяких пустяках — обо всем, что приходит в голову. Наши посиделки действуют на меня очень умиротворяюще. Поневоле забываешь о конкуренции, зависти, попытках обойти других.
Мэтьюз тоже дорожит нашей дружбой, но по другой причине. Двадцать лет назад его жена умерла от рака; тогда операции по замене ДНК с использованием клонов еще не получили широкого распространения. После смерти жены Мэтьюз замкнулся в собственном горе.
Однажды он признался:
— Больше всего мне недостает мелочей. Не чего-то важного, а каких-то обыденных… происшествий. Например, я вижу, как по перилам балкона скачет дятел, собираясь стащить орешек у синицы, или крохотные утята топают за мамашей по лужайке к речке. И вдруг я понимаю, что мне некому об этом рассказать, некому прошептать — тихо, чтобы не спугнуть птиц: «Иди-ка посмотри! Скорее, а то улетит…» Вот из-за чего я больше всего чувствую себя одиноким. Из-за мелочей жизни, таких незначительных вещей, о которых почти никому и не расскажешь…
Постепенно мы все больше привыкали делиться друг с другом, и наша дружба крепла.
Мэтьюз редко расспрашивал меня о моем прошлом. Но мое одиночество чуял.
— Ты ведь никогда не любил, правда? — спросил он однажды.
Его неожиданно прямой вопрос меня удивил.
— Нет, почему же… Я любил родителей. Работу. То, чем я занимался.
— Нет, я имею в виду другого человека. Женщину, например.
— У меня были женщины… Я с ними встречался.
— Я не о том, — отмахнулся Мэтьюз. — Я толкую о любви… понимаешь, когда ревнуешь, и тебе больно, если представляешь ее с другим, и радуешься, когда ты с ней.
— Нет… еще нет.
— Одиночество — это нехорошо.
— Кому и знать, как не тебе, — машинально парировал я и сразу же пожалел о неосторожно вырвавшихся у меня словах. Но он, как оказалось, не обиделся.
— Да ладно, подумаешь! У меня, по крайней мере, все было — была любовь… почти всю жизнь. Если у тебя это было, ты уже не будешь по-настоящему одинок. Да, иногда становится жалко себя, но это-то пережить можно. А вот ты, в отличие от меня, воспринимаешь жизнь слишком серьезно, позволяешь невзгодам одержать над тобой верх.