Чтение онлайн

Письмо Пьеру Демени, 15 мая 1871 г.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

«Нет, женщина нам не собрат, своей ленью и испорченностью мы сделали из нее какое–то своеобразное непознаваемое существо, которое, не имея другого оружия, кроме секса, ведет с нами войну не только постоянную, но и нечестную — она может любить или ненавидеть, но не может быть искренним соратником, это существо, движимое духом кастовости, превращает во франкмасонство недоверие вечной рабыни».

Многие мужчины подписались бы и сегодня под этими словами Жюля Лафорга; многие считают, что между двумя полами возможны только «интриги и хиханьки да хаханьки» и никакие отношения братства и товарищества немыслимы. Все дело в том, что на сегодня ни мужчины, ни женщины не довольны друг другом. Однако остается неясным, что это — проклятье от сотворения мира, осуждающее их на взаимное терзание, или печатью антагонизма, заставляющего одних противостоять другим, отмечен лишь проходящий период человеческой

истории.

Мы уже имели возможность убедиться, что вопреки имеющим хождение легендам различия в физиологии и все, что с ними связано, совсем не предполагают безусловное вечное противостояние полов, бескомпромиссную нескончаемую вражду между Самцом и Самкой, Мужчиной и Женщиной; известно, что даже самка богомола пожирает самца только из–за отсутствия другой пищи и с единственной целью — продолжения рода, ради будущего потомства, ради защиты своего вида; на всех уровнях животного мира его представители подчиняются этому инстинкту. Только ведь человечество не просто одна из ветвей животного мира, это совсем другой вид: оно — плод, результат общественно–исторической эволюции и находится в постоянном становлении; его определяет сознательное отношение к происходящему, сам способ осознания фактов его естественного развития. Даже самый недобросовестный или недоброжелательный анализ взаимоотношений полов человеческого вида не позволяет обнаружить, что соперничество между ними предопределено физиологическими свойствами. Объяснение этой действительно имеющей место враждебности в их взаимоотношениях следует искать в области, помещающейся где–то между биологией и психологией, иначе говоря, в области психоанализа. Распространено мнение, что источник зависти женщины к мужчине заключен в пенисе, поэтому женщина хотела бы его оскопить; это детское желание иметь пенис, или детская зависть к нему, проходит, как правило, у взрослой женщины, однако это чувство может сохраниться, если женщина относится к себе как к существу ущербному, видя в своей женственности некий изъян; вот тогда, считая, что именно пенис дает все привилегии, она и хочет завладеть мужским членом. С готовностью признаем, что мечта о кастрации — чистый символ: в ней выражено желание женщины лишить мужчину его трансцендентности. На самом деле желание женщины, мы в этом имели возможность убедиться, очень двойственно: противоречивые чувства владеют ею, она хочет иметь эту трансцендентность, одновременно преклоняясь перед ней и не признавая ее, желая погрузиться в нее вся и в то же время стремясь удержать ее целиком внутри себя. Под всем этим следует понимать, что драма разыгрывается отнюдь не на сексуальной почве; да и никогда мы не представляем пол как нечто определяющее, решающее в судьбе, само по себе предлагающее ключ к раскрытию поведения, образа действия индивида, однако пол все–таки выражает всю ситуацию индивида в обществе, иначе говоря, некоторым образом обусловливает эту ситуацию. Борьба полов не заложена как неизбежность в анатомии мужчины и женщины. Когда возникает вопрос о противоборстве полов, за некую данность принимается вневременная, вечная борьба в мире бессмертных Идей между такими неясными сущностями, как Вечная Женственность и Вечная Мужественность, характеризующимися непреходящими, неизменными свойствами, относящимися к области женской и мужской психологии, каждой в отдельности, при этом забывается, что такая гигантская битва приобретает в земных условиях две совершенно различные формы, соответствуя двум разным историческим моментам.

Женщина, ушедшая в свою имманентность, стремится туда же увлечь и мужчину и удерживать его в этой тюрьме; такая женщина органически сосуществует с окружающим ее миром, смешивается с ним и уже не страдает от того, что ее жизнь ограничена только им: мать, супруга, возлюбленная — это тюремные стражники; общество, устроенное по законам, выработанным мужчинами, принимает как нечто данное подчиненное положение женщины, она не главный член общества, по своему положению она ниже мужчины; уничтожить эту зависимость от мужчины, расстаться с подчиненностью, выйти за пределы означенного ей мужчинами более низкого в сравнении с ними уровня женщина может, как ей кажется, только разрушая мужское превосходство, то есть все то, на чем, по ее мнению, оно основывается. Она упорно старается сломить мужчину, сломать его, превзойти, одолеть, она ему противоречит, говорит и делает все наперекор, не признает его истин, отрицает все, что он считает правильным, не принимает, не воспринимает его ценностей, восстает против них. И все это только для того, чтобы защититься; она обречена на имманентность, на зависимое, более низкое положение в обществе вовсе не из–за какой–то неизменной, незыблемой сущности или из–за неведомой вины. Они навязаны ей чужой волей. Любое принуждение, угнетение может вызвать агрессию, ввести в состояние войны. И этот случай не исключение. Если на человеческое существо смотрят как на нечто второстепенное, оно непременно станет притязать на восстановление своей суверенности.

Сегодня сражение между мужчиной и женщиной приобретает другие формы; женщина уже не стремится завлечь мужчину в свою тюрьму и там его удержать, она сама хочет сбежать из этой тюрьмы; она больше не стремится увлечь его в сети имманентности, напротив, она хочет сама выпутаться из них, вынырнуть на поверхность и очутиться в свете трансцендентности. И тут мужчины снова создают конфликтную ситуацию: очень неохотно они «дают увольнительную» женщине. Мужчине нравится оставаться субъектом–властелином, абсолютным монархом, иметь неограниченные преимущества во всем, быть основным человеческим существом; он никак не соглашается считать непосредственно свою подругу равной себе, такой же равноправной, как и он; наподобное недоверие женщина отвечает враждебностью. Это уже не война между индивидами, обособленными каждый своей сферой: восставшая каста, выдвигающая свои требования, идет на штурм, а каста, привилегированное положение которой может пошатнуться, сопротивляется, противодействует. Две трансцендентности сталкиваются Друг с другом, вступают в борьбу; вместо взаимного признания права на существование они оспаривают превосходство одной над другой.

Это находит выражение как в сексуальном, так и в духовном плане; «женственная» женщина, будучи пассивной добычей, пытается заставить мужчину подчиниться своим плотским желаниям, сделать его такой же пассивной добычей собственной плоти; она прилагает всевозможные усилия, дабы увлечь его, поймать в ловушку, разжечь его страсть и заставить подчиниться этой страсти, сама оставаясь при этом покорной, послушной вещью; совсем иначе ведет себя «эмансипированная» женщина, ей хочется активности, деятельности, хочется проявить предприимчивость, инициативность, она отвергает пассивность, навязываемую ей мужчиной. Например, Элиза и другие женщины, подобные ей, не признают ценности активного мужского характера, не считают, что он должен котироваться выше женских достоинств; для таких женщин плоть важнее духа, обстоятельства выше свободы, а свою рутинную мудрость они предпочитают смелости творчества. Тогда как «современная» женщина принимает, воспринимает «мужские» ценности; и это находит у нее выражение в стремлении мыслить, действовать, работать, творить совсем так же, как мужчина; вместо того чтобы принизить, умалить достоинства мужчины, она утверждает себя, настаивает на своем равенстве с ним.

И требования равенства в их конкретном выражении вполне легитимны; порицания заслуживает в таком случае вызывающее поведение мужчин. В их оправдание можно лишь сказать, что женщины сами нередко путают карты. Какая–нибудь Мейбл Додж стремится покорить Лоуренса чарами присущей ей женственности, женскими достоинствами, с тем чтобы затем духовно властвовать над ним; своим успехом у мужчин многие женщины пытаются доказать, что они стоят мужчин, и с этой же целью с помощью секса они добиваются мужской поддержки; они как бы играют на двух досках, требуя одновременно и поклонения себе, как в былые, древние времена, и нового отношения, простого человеческого уважения, делая ставку и на собственные чары, давнее испытанное средство, и на едва завоеванные права; понятно, что это приводит мужчину в раздражение и он занимает оборонительную позицию; однако мужчина тоже проявляет двоедушие, когда, требуя от женщины лояльного, честного поведения, игры по правилам, сам своим недоверием, враждебностью отнимает у нее необходимые козыри. Похоже, что борьба между мужчиной и женщиной и не может быть ясно очерченной, в силу того что неясна, непрозрачна сама сущность женщины. Она противостоит мужчине не как субъект, а как объект, парадоксальным образом наделенный качествами субъективности; она выступает одновременно как некое «я» и как Другой, что является противоречием и влечет за собой непредсказуемые последствия. Когда женщина использует в качестве орудия и свою слабость, и свою силу, это не предумышленный расчет, не заранее согласованный с самой собой план: она действует спонтанно, ищет спасения на том пути, который ей предопределили, — на пути пассивности, и одновременно она активно требует для себя самостоятельности, независимости, власти и господства, наконец; и конечно же, способ действия, к которому она прибегает, не из тех, что назовешь «честной войной», но ведь он ей продиктован ее двусмысленной ситуацией, не ею самой избранной. Между тем, когда Мужчина относится к женщине как к свободной личности, он возмущается, что она остается для него ловушкой; когда же он ей льстит и осыпает похвалами как свою добычу, у него вызывают негодование ее притязания на самостоятельность, независимость; как бы там ни было, ему все время кажется, что его обошли, обыграли, что он стал жертвой, она же считает себя ущемленной, обиженной, уязвленной.

Распря между мужчиной и женщиной будет продолжаться до тех пор, пока они не признают взаимного равенства, то есть до тех пор, пока женственность будет увековечивать себя в качестве неизменной сущности, — кто более, мужчина или женщина, заинтересован в поддержании этой ситуации? Женщина, сбрасывая с себя оковы, хочет тем не менее сохранить свои прерогативы; а мужчина в свою очередь предпочел бы сберечь свои привилегии и потребовать от женщины, чтобы та согласилась с определенными ограничениями. Монтень прав, говоря: «Легче обвинить один из полов, чем оправдать другой». Хулить или одобрять, подвергать порицанию или раздавать похвальные листы — тщетно. Ведь на самом деле очень трудно разорвать этот порочный круг, каждый пол одновременно — и жертва другого пола, и собственная; между двумя противниками, соревнующимися в своей устремленности к чистой, абсолютной свободе, легко можно было бы установить согласие: нужно только, чтобы война не приносила пользы ни одной из сторон; однако в том–то и сложность, что каждый из воюющих лагерей не только враг, но и сообщник, пособник своего противника; женщина готова сдаться, мужчина готов уступить; подобная позиция внушает сомнения и не оправдывает себя: каждый зол на другого, каждый обвиняет другого в несчастьях, случившихся будто исключительно по причине уступок, из–за искушения пойти навстречу, проявить обходительность, способность к пониманию; мужчина и женщина более всего ненавидят Друг в друге свой собственный провал, поражение своих недобрых намерений, неудавшуюся низость.

Мы уже знаем, почему изначально мужчины подчинили себе женщин; девальвация женственности была необходимым этапом в человеческой эволюции; однако итогом этого могло бы стать сотрудничество обоих полов; угнетение одного пола другим объясняется склонностью человека бежать от себя, отчуждаясь в другом, в том, которого он угнетает; и сегодня в каждом отдельном человеке мы обнаруживаем эту тенденцию: большинство людей уступают этому порыву; муж ищет себя в своей жене, любовник — в любовнице, и все это с лицом каменной статуи, не показывая виду; мужчина ищет в женщине подтверждения мифа о своей мужественности, своем владычестве, немедленного подтверждения реальности этого. «Мой муж никогда не ходит в кино», — говорит чья–нибудь жена, и таким образом некая мужская точка зрения запечатлевается в мраморе вечности. Однако сам мужчина — раб своего мифического двойника: какой нужен труд, чтобы сотворить этот образ, а ему постоянно грозит опасность! В любом случае он воздвигнут на своенравной женской свободе; воздвигнут несмотря ни на что; и мужчине необходимо постоянно поддерживать свое реноме — выглядеть, производить впечатление мужественного, значительного человека, человека высших достоинств; он притворяется, ломает комедию, и с ним проделывают то же самое; он бывает агрессивен, встревожен, озабочен, неспокоен; если он враждебен по отношению к женщинам, так это из страха перед ними, и страх этот объясняется боязнью самого себя, того персонажа, с которым он слился. Сколько же времени, сил расходуется на то, чтобы справиться с комплексами, превозмочь их, одолеть разного рода сложности, придать поведению благородство и тем возвыситься, идеализируя свой облик; сколько же энергии тратится на разговоры о женщинах, на стремление и усилия их соблазнить, привлечь их внимание, обольстить, наконец на страх перед ними! Да мужчины сами себя освободили бы, дав свободу женщинам. Но именно этого они страшатся более всего. И они упорствуют, что–то выдумывают, мистифицируют с единственной целью удержать женщину в ее оковах.

Пусть она пребывает в заблуждении — большинство же мужчин видят истинное положение вещей. «Родиться женщиной — какое несчастье! Однако еще большее несчастье — будучи женщиной, не осознавать своей трагедии до конца», — говорит Кьёркегор. Между тем с давних пор общество стремится замаскировать это несчастье. Например, общество рассталось с институтом попечительства: взамен женщина получила «покровителей», у которых те же права, что и у попечителей в древности, причем считается, что это в интересах самой женщины. Запрещать ей работать, держать ее дома — значит, оказывается, защищать ее от себя самой, обеспечивать ее счастье. Известно, сколько поэтического тумана напускается на те монотонные, однообразные нагрузки, навязанные ей: домашнее хозяйство, материнство; в обмен на свободу ей преподносят в подарок сомнительные сокровища «женственности». Бальзак прекрасно описывает эту уловку, он советует мужчинам относиться к женщине как к рабыне и при этом внушать ей, будто она королева. Менее циничные мужчины стараются и себя самих убедить в том, что она принадлежит к числу привилегированных. Среди американских социологов есть те, что сегодня всерьез преподносят теорию «low–class gain», то есть теорию «преимуществ низших каст». И во Франции тоже нередко провозглашалось — правда, не в столь научной форме, — что рабочим просто повезло, им нет нужды что–либо «изображать», что–либо «представлять собой»; в таком случае еще больше повезло клошарам, бродягам, ведь они могут ходить в отрепьях, спать просто на улице, этого удовольствия, этой радости лишены и граф Бомонт, и несчастные господа из семейства де Вендель. Этакие беспечные завшивленные голодранцы весело и бодро чешутся от заедающих их паразитов, радостные негры, заливающиеся смехом под ударами плетей и хлыстов, развеселые арабы из Суса, с улыбкой на устах закапывающие в землю своих умерших от голода детей, — вот так и женщины наслаждаются жизнью, пользуясь своей несравненной привилегией: отсутствием обязанности нести ответственность. Не надо трудиться, нет никаких нагрузок и обязательств, нет забот — ей совершенно очевидно

1«In vino veritas». Ему принадлежат также такие слова: «В сущности, происходит следующее — за женщиной снова начинают ухаживать, и в этом выражается участие природы к своему самому слабому творению, существу, ею обделенному и для которого иллюзия к тому же нечто большее, чем компенсация. Но именно иллюзия оказывается для нее роковой… Почувствовать себя свободной благодаря воображению, стать жертвой воображения, это ли не самая сокрушительная насмешка?.. Женщина вовсе не обездоленное существо, однако в определенном смысле она обездолена, поскольку не может одолеть иллюзии, коими природа ее утешает».