Второй Саладин
Шрифт:
– Ну… – Она помолчала.
У нее было хорошенькое, пикантное лицо, очень тонкое, с выдающимися точеными скулами модели, чуть азиатский разрез глаз и губы, полные, как сливы.
– Я бы сказала, слегка. Да. Слегка.
– Гм. Какой великолепный комплимент. Вы так милы к тщеславному старику. Позвольте спросить вас еще кое о чем – повторюсь еще раз, я не хочу быть нескромным и прошу вас остановить меня, если мой напор вас пугает…
– О, я ничуть не напугана.
– Ну, тогда позвольте спросить: он где-то поблизости? И вы собираетесь уйти отсюда вместе с ним? Я уверен, что собираетесь, я не хочу на вас давить.
Она хладнокровно огляделась по сторонам.
Чарди! Данцигу внезапно пришло в голову, что Чарди мог бы отвезти их обратно в гостиницу, а потом подбросить ее до дома. Но согласится ли он?
Ну конечно согласится. Пусть только попробует заартачиться. Данциг тоже принялся оглядываться по сторонам, но в поисках Чарди.
Теперь Улу Бег видел его. Он оказался толще, чем был на фотографиях, в волосах проглядывала седина, глаза за толстыми линзами очков казались маленькими, как бусинки, брюшко выпирало из жилетки. Он слегка склонялся вперед, перегнув свое нескладное тело, и оживленно беседовал с какой-то женщиной. Дважды он взглядывал на Улу Бега в упор, чем приводил того в состояние столбняка. Но его взгляд быстро возвращался к женщине; говорил он негромко, настойчиво.
Курд стал пробираться сквозь толпу. И тут же задел кого-то.
– Прошу прощения, – сказал кто-то.
– Э-э… я…
– Кто…
– Э-э… простите, я, похоже…
– А, вы пытаетесь пробраться…
В конце концов расстояние в шестнадцать футов было преодолено. Он сунул руку под пиджак и нащупал «скорпион». Курд напомнил себе, что вытаскивать пистолет нужно не торопясь и уверенно и стрелять с двух рук. Его пальцы ощутили твердый, прохладный металл.
И все же он колебался.
Толстяк, болтающий с хорошенькой девушкой в самом сердце цивилизованного мира.
Он убил сотню человек, но все они были солдатами и в противном случае убили бы его. Он попытался думать о своих сыновьях – один погиб сразу, другой получил такую чудовищную рану, что он сам совершил над ним последний акт милосердия и любви. На Улу Бега нахлынули воспоминания, в носу у него запершило от едкой керосиновой гари и пыли, которую поднимали в воздух лопасти винтов и свистящие пули.
На него кто-то налетел.
– Прости, старина, – сказал незнакомый мужчина в свитере и с трубкой.
Улу Бег обернулся. Женщина смеялась над какой-то шуткой Данцига, и сам он улыбался, уверенно вел разговор.
– Не хотите чего-нибудь выпить? – спросил Улу Бега кто-то.
Он изумленно обернулся на голос. И сам не почувствовал, как вытащил оружие.
– У него пистолет! – завопил кто-то. – Господи, у него пистолет!
Улу Бег крутанулся, вскидывая «скорпион» в обеих руках, пока толстяк на диване не оказался на мушке.
Поднялся шум, свет погас, по комнате заметались тени.
Данциг в остолбенении встал и поднял руки.
Улу Бег выстрелил.
Повсюду было стекло. Щепки, обломки стола, растоптанные книги. Данциг лежал на полу. Перед глазами у него был ковер. Кто-то продолжал палить.
Только бы все закончилось.
Господи, только бы все закончилось.
Девушка все кричала и кричала:
– Боже мой, боже мой, Джерри, боже мой, Джерри!
И истекала кровью, вся грудь у нее была в крови. Она лежала на диване. Он не мог – да и не стал бы – шелохнуться, чтобы помочь ей.
Данциг лежал ничком. Акли успел выстрелить по меньшей мере дважды, прежде чем высокий мужчина его убил.
– Где он? Где он?
Молокосос Ланахан, присланный из управления, приплясывал от ярости и ужаса с пистолетом в руках.
– Боже правый, – закричал кто-то, – боже правый, у него оружие, оружие.
Сирены.
Сирены. Кто-то вызвал полицию.
Данциг не мог поднять голову. Высокий мужчина? Он уже ушел? Храни его бог от этого высокого мужчины.
Он лежал на животе, прижимаясь к дивану. В него попали трижды, может быть, четырежды, его отбросило назад. Где врач? Пожалуйста, пусть придет врач. У него сейчас разорвется сердце. Ему нужно принять таблетку.
Данциг заплакал. Он неукротимо рыдал. Грудь ужасно болела. От страха он обмочился, но ему было все равно. Его охватила громадная, неистовая жалость к самому себе. Он понял, что не собирается умирать. Жилет – из материала под названием «кевлар», ужасно дорогого, сделанного из стальных нитей и сверхплотного нейлона, который разработали специально для его поездок по Ближнему Востоку, – должен был задержать пули. А вдруг не задержал? Почему так болит грудь? Он не мог перестать плакать и трястись.
– Господи, – надрывно кричал кто-то. – Он пронес пистолет!
Чарди услышал вой сирен и побежал по коридору. Когда он выскочил на улицу, мимо проехали уже по меньшей мере три патрульные машины. Чарди бросился за ними. Напротив дома, в машине, он нашел Джоанну. Висок у нее почернел от пороховой гари, глаза были закрыты. В руке она до сих пор сжимала пистолет. На другой стороне улицы собрались машины полиции и «скорой помощи», их мигалки красно-голубыми сполохами озаряли ночь, но Чарди даже не взглянул в их направлении. Он открыл дверцу, осторожно переложил женщину на другое сиденье, сел за руль, включил зажигание и поехал прочь.
Глава 34
– Nada, – сказал мальчишка. – Ничего.
– Ты уверен? – упорствовал Тревитт.
– Si. Я ведь сказал, nada. Ничего.
Тревитт, уязвленный, вспылил.
– Черт побери, – ожесточенно выругался он. – Черт побери, да что с ним такое?
Внутри у него все клокотало от ярости.
– Черт побери. Ты уверен?
– Он ведь сказал, так? Матерь Божья, – сказал Еl Stupido, глупец, как американец про себя окрестил Рамиреса, жирный, скользкий, вонючий, неотесанный чурбан.