Чтение онлайн

— Представляешь, я выиграл вдвое больше чем было с собой! И смог остановиться по твоему совету. — протараторил он, протягивая мне кружку.

— Я рад за тебя, друг. — я сделал большой глоток, запах из комнаты гадалки стоял во рту.

— А ты где был? — с лица товарища не сходила счастливая улыбка.

— Да прогулялся немного. — я поставил пустую кружку на поднос пробегающей девушки. — Пора домой. И будем пить.

Фернандо обнял меня за плечо.

— Прекрасная идея, как и все что ты изрекаешь, Себастьян фон Ронин. Я несомненно угощаю, ты приносишь удачу. Ну и сыграем в горшки, хороший день нужно завершать весельем. И еще…

Договорить он не успел — в меня влетел человек с рябым лицом в зеленом плаще и шляпе с пышным пером.

— Ну что же вы, сударь. Осторожнее надо быть. — я поднял незадачливого игрока. — Пива вам на сегодня хватит.

— Да как ты смеешь, тварь! — дико заорал человек. Черты его лица мне показались смутно знакомыми. — Это оскорбление дворянину!

— А я и сам дворянин, сударь. — я убрал улыбку со своего лица.

— Тогда готовьтесь к поединку. Через месяц!

— Еще чего. — я повернулся, чтобы забрать Фернандо и уйти. Связываться с идиотами было точно не в моих правилах.

— Тогда я вызову вашего друга и заколю его как собаку. А потом доберусь до тебя!

Моя рука описала окружность и врезалась в челюсть ублюдку. Из-за соседних столов встали люди.

— Шулер. — развел руками я. Наблюдатели плюнули в сторону зеленого плаща, который кряхтя пытался подняться, и вернулись к игре.

— Я принимаю вызов. — подошва моего сапога стояла на краю плаща и не давала задире подняться. — Ровно месяц, окраина города, утром, до рассвета. Уходим. — я потянул за собой ошарашенного Фернандо. — И не оборачивайся.

Где же я видел этого засранца? Где?!

…Пробуждение ото сна было резким — направляемые Тапани сани ухнули в какую-то яму, от чего я аж подлетел в воздух! А приземлившись обратно, на «матрац» из сложенных друг на друга кафтанов, невольно скривился от боли в голове… Что поделать, интенсивные учения новоиспеченных рейтар, продолжавшиеся последние две недели, вымотали меня — и переутомленный организм после очередного переохлаждения дал сбой.

Я заболел перед самым выходом трех переобученных мной рейтарских эскадронов из Ельца. Незначительные потери в бою с татарами были восполнены за счет десятка детей боярских из полусотни Алексея Каверина, да нескольких добровольцев из числа донских казаков — определивших для себя, что жизнь ратных людей под рукой воеводы совсем не для них… Благо, что по показаниям разведчиков, отправленных вслед за ушедшими в степь ногайскими татарам, мурза действительно ушел на юг, отказавшись от борьбы за крепость хотя бы этой зимой.

И да — приятный сюрприз! Две небольших пушки-фальконета на допотопных лафетах, на Руси более известных как вертлюжные пушки, были действительно обнаружены на поле боя — татары просто бросили их во время бегства… Интересно, мурза действительно рассчитывал выбить ими ворота? Кроме того, среди трупов степняков было обнаружено и несколько татар в кольчугах, имевших при себе по одному колесцовому пистолю! Как видно, их просто стоптали во время беспорядочного бегства… Значит, добытый донцами язык не соврал — а мы неплохо так мы врезали по поганым: только пятки сверкали!

В любом случае, уводя служивых с порубежья, я более не испытывал чувства вины перед земляками — если мне уместно называть «земляками» ельчан семнадцатого столетия…

Мысли в голове тянутся вяло и тяжело, а едва прикрывая глаза, я тут же проваливаюсь в спасительное забытье. В конце концов — сон ведь лечит, верно? Пусть будет сон — быть может, сегодня я наконец-то увижу наяву причину становления фон Ронина наемником-рейтаром…

Omne solum liberum libero patria. ( храброму вся земля родина )

Публий Овидий Назон

43–17 до н. э.

Дни уныло тянулись за днями. За солнцем и теплом пришли проливные дожди и ветер, срывающий с крыш черепицу.

Отсутствие Виктории ощущалось все более остро. И хотя в письмах дорогая моему сердцу красавица писала, что у нее все хорошо, я внутренне ощущал, что ее снедают те же мысли, что и меня.

Я сознательно не стал писать Виктории о том, что произошло в игорном доме. У нее сейчас свои проблемы и заботы, лишние переживания по моему поводу не пойдут ей на пользу.

Но жизнь моя действительно изменилась. В сердце поселилась непонятная тревога. Не сказать, что я боялся предстоящего поединка, но мысль о том, что этот подлец врезался в нас с Фернандо не случайно не давала покоя.

Перед самым поступлением в университет я как-то раз столкнулся в придорожной таверне с человеком, который избежал наказания инквизиции католической Церкви. Его лицо было похоже на кору старого дерева, на руках не хватало пальцев, а во рту зубов. За парой-тройкой глиняных стаканов с пивом он рассказал и о том, как его пытали в церковных застенках, и как потом отдали на растерзание гражданским властям. Вода, огонь, клещи и голод, — все, чтобы добиться признания. Но самым страшным, по его словам, было ожидание пыток.

— Да, — говорил он, — никто не спорит, было невероятно больно, дело свое в застенках знали, но само время от пытки до пытки было попросту невыносимым. Самое страшное не знать, когда именно придет дознаватель и тебя начнут пытать и не знать вынесут ли тебе смертный приговор или нет.

Этот мужчина рассказывал, что в соседних с ним камерах за решеткой находились люди, которым уже был вынесен приговор, но многие по несколько месяцев дожидались его исполнения.

— Вот от чего меня бросало в настоящую дрожь. — надолго припадал он губами к старой пивной кружке.

Многие узники просто сходили с ума, прислушиваясь к шагам стражи, и прокручивая в голове свою кончину.

— Я и сам был в одном шаге от признания. Лишь бы закончить это бесконечно ожидание боли, но тогда я мог бы вполне оказаться среди ожидающих смерти. А я хотел бы умереть в здравом рассудке, пусть даже и от пыток. Смерть — проста и понятна, но вот мгновения в ее ожидании, которые складываются в вечность словно мрак, в который ты пытаешься вглядеться и видишь самого себя.

Я не мог даже представить, что примерно испытывают люди в застенках с самой малой надеждой на свободу.