Чтение онлайн

Мы вылезли из машины и направились к багажнику. Шэдоу и стоящий на крыльце седовласый старичок пристально следили за каждым нашим движением. Я поднял крышку.

— Шэдоу, сидеть! — Тони наклонился и обеими руками обхватил собаку, пытаясь сдержать ее порыв и не позволить сделать то, что она, по-видимому, считала необходимым сделать, — запрыгнуть в багажник и отдать последний долг покойному Доктору Ди. — Грэди, что случилось с этим несчастным животным?

— Его застрелил Джеймс Лир. — Я вытащил клетчатый чемодан и поставил его на землю. — Произошло маленькое недоразумение, они с Доктором не поняли друг друга.

— У этого сопляка и так с головой не в порядке, — заявил Тони, — а когда Крабтри вдоволь натешится и бросит его, парень окончательно свихнется.

— Не уверен. — Я выудил из багажника опустевший саквояж Терри и захлопнул крышку. Но я лукавил. В глубине души я верил, что Джеймса Лира можно спасти, правда, Крабтри вряд ли станет его спасителем. Однако если Джеймса спасти сейчас, то в будущем у него появится шанс превратиться в еще большего психа.

— Итак, мальчишка носит с собой оружие?

— Да, что-то вроде пистолета. — Я перехватил саквояж в левую руку и полез в карман пиджака за маленькой блестящей игрушкой. — Вот этот. Вообще-то в начале вечера я застал Джеймса в саду, когда он целился в самого себя.

— Можно взглянуть? — Тони потянулся к пистолету. — Ты не поверишь, все мои братья обзавелись целым арсеналом разных дурацких пушек. — Я передал ему пистолет. Шэдоу, задрав голову, с интересом следила за нами; как и все собачье племя, она свято верила, что любой предмет может оказаться съедобным. — О, перламутровая рукоятка. Двадцать второй калибр. Похоже, он рассчитан всего на один выстрел.

Я бросил взгляд на крыльцо, но старичок, очевидно, потерял всякую надежду дождаться своего блудного сына и ушел в дом, не забыв выключить за собой свет. Свет в окнах тоже погас, и дом погрузился в темноту. Мне показалось, что теперь я гораздо лучше понимал, почему в течение всего вечера мисс Словиак не проявляла особого желания поскорее вернуться под родительский кров. Тони взвесил пистолет на ладони и покачал головой.

— Фантазер.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, видишь ли, такая игрушка могла бы оказаться в сумочке Бетти Дэвис. Представляешь? Маленькая расшитая серебристым бисером сумочка. — Тони ухмыльнулся. — Спорим, этот пацан был бы гораздо счастливее, если бы мог перевоплотиться в Бетти Дэвис и застрелиться из перламутрового пистолета, нежели жить в своем теперешнем облике — симпатичного мальчонки с пухлыми губами, одетого в старый вонючий плащ.

Тони сжал рукоятку пистолета, его веки с длинными пушистыми ресницами пару раз дрогнули и сомкнулись. Мечтательно закрыв глаза, он осторожно поднес дуло ко рту. Хотя я уже успел проверить пистолет и знал, что оружие не заряжено, внутри у меня все похолодело. Впервые за сегодняшний вечер я четко осознал, что несколько часов назад Джеймс Лир, мой студент, собирался покончить с собой.

— Я, пожалуй, пойду, — пробормотал я. — Мне еще надо спасать Джеймса Лира.

Тони опустил пистолет и протянул его мне. Я махнул рукой.

— Оставь себе. Эта штука тебе очень идет.

— Спасибо. — Он окинул взглядом темный облупившийся фасад дома и нахмурился. — Возможно, он мне самому пригодится.

— Ха, смешно. — Я нащупал в кармане пиджака ключи от машины.

— Эй, Грэди, — позвал Тони, когда я сел за руль и уже собирался захлопнуть дверцу. — Я бы на твоем месте отправился домой и завалился спать. Судя по твоему виду, тебя самого пора спасать.

— Неплохая идея. — Я закрыл глаза и представил, как сворачиваю на Деннистон-стрит, подъезжаю к нашему чистенькому, увитому плющом дому, вхожу в просторную прихожую, небрежно кидаю пальто на перила лестницы, поднимаюсь в спальню, плашмя падаю на вечно неубранную постель и остаюсь лежать среди сбитых и скомканных простыней. Но потом я вспомнил, что дом пуст и никто не ждет моего возвращения, и нехотя открыл глаза. — Пока. — Я кивнул Тони и взялся за ручку, собираясь поднять стекло, но вдруг остановился. — Черт, совсем из головы вылетело. Что мне делать с этой проклятой тубой?

— Оставить себе. — Тони наклонился, просунул руку через опущенное стекло и потрепал меня по щеке — жест, которым он мог бы приласкать толстенького розовощекого младенца. — Эта штука тебе очень идет.

— Большое спасибо, — сказал я и поднял стекло. Отъезжая от тротуара, я мельком бросил взгляд в зеркало заднего вида: Тони Словиак подхватил чемоданы, вошел в калитку и, миновав статую Девы Марии, печально взирающую на него из своей ниши, поплелся по дорожке к дому отца. За ним по пятам бежала маленькая черная собака, при каждом шаге пудель радостно прихватывал его то за одну, то за другую брючину.

Бар «Хай-хэт» был нашим с Крабтри открытием. Мы обнаружили его во время одного из первых визитов Терри в Питсбург. Это был период между моим вторым и третьим браком, ставший закатом той великой эры, которая звалась нашей беззаветной дружбой, наши последние незабываемые деньки, когда мы сами себе казались лихими пиратами и когда все небесные созвездия еще были на своих местах, а в дремучих лесах, под железнодорожными насыпями и на темных ночных улицах еще скрывались злые индейцы, и отчаявшиеся безумцы, и опасные, как острая бритва, женщины с мистическим взглядом, похожим на взгляд королевы, изображенной на картах Таро. Я в то время еще был кровожадным монстром, лесным чудовищем, снежным человеком из американских комиксов: жирный орангутанг, который яростно колотит себя кулаками по шерстистой груди. Я носил длинные волосы и весил двести тридцать пять фунтов — цифра не очень изящная, но поддающаяся уменьшению при некотором усилии воли. Я свободно ел все что хотел с беспечностью молодого здорового мужчины и вваливался в бары с грацией кубинского танцора, у которого из-за голенища сапога торчит рукоятка ножа, а за лентой черной широкополой шляпы красуется пышный цветок.

Мы обнаружили «Хай-хэт», или просто «Хэт», как называли заведение Карла Франклина постоянные посетители, в районе Хилла в одном из обшарпанных зданий на Централ-авеню, где оно было втиснуто между еврейской рыбной лавкой с разбитой и заколоченной досками витриной и аптекой, витрина которой отличалась изысканно-мрачным дизайном: за мутноватым стеклом обитало, и живет там до сих пор, небольшое семейство безголовых, безруких и безногих человеческих торсов, одетых в специальные брюки для вправления пупочной грыжи. Со стороны улицы находился наглухо закрытый пожарный выход и висела ржавая металлическая табличка с витиеватой надписью «У Франклина»; чтобы попасть в само заведение, вам надо было свернуть в боковой переулок и войти во двор, где вы, миновав небольшую парковку, оказывались нос к носу со здоровенным верзилой по имени Клемент, в чьи обязанности входило для начала окинуть вас пристальным взглядом и определить степень ваших дурных наклонностей, а затем ощупать с головы до ног, если возникало хотя бы малейшее подозрение, что потенциальный посетитель может быть вооружен. При первой встрече Клемент не производил впечатления дружелюбно настроенного парня, со временем у вас также не возникало ощущения, что он питает к вам теплые чувства. Хозяин бара, Карл Франклин, родился и вырос в районе Конклин-стрит, в нескольких кварталах от Централ-авеню, в шестидесятых годах Карл играл на ударных в больших джаз-бандах и маленьких ансамблях, в его карьере был даже недолгий период работы у Дюка Эллингтона; затем Карл вернулся в родной город и открыл «Хай-хэт», он разрекламировал его как ночной джаз-клуб в надежде привлечь элитарную публику. В заведении имелся красавец «стейнвей» — замечательный старинный рояль, одна из стен была обшита зеркальными панелями, на других все еще висели фотографии Билли Экстина, Бена Вебстера, Эрролла Гарнера и Сары Ваган, но джаз-клуб давным-давно перешел в разряд обычных баров, где негритянские оркестры играют песенно-танцевальную музыку в стиле ритм-энд-блюз, покачиваясь в лучах ядовито-розового света, который заливает зал, пропахший дешевыми духами, пивом и соусом для барбекю. Веселящуюся в баре толпу вряд ли можно было назвать элитарной публикой, в основном она состояла из мужчин среднего возраста и сомнительных профессий, пришедших в сопровождении своих возлюбленных обоих полов и всевозможных оттенков кожи.

Я приехал в Питсбург, чтобы начать новую жизнь в качестве профессора английской литературы, и уже три месяца влачил безрадостное существование в жалкой квартирке, расположенной на втором этаже над украинской закусочной в Саут-Сайде, когда ко мне явился Крабтри, одетый в форменный полицейский плащ из блестящей кожи, с приличным запасом марихуаны в одном кармане и шестьюдесятью пятью долларами в другом, что составляло выходное пособие, выплаченное владельцем модного журнала для мужчин, который решил раз и навсегда избавиться от неприбыльного бизнеса и начал с увольнения литературного редактора. Мы с Терри немедленно отправились в путешествие с целью изучения баров и ночных клубов, имеющихся в моем городе. Побывав «У Дэнни», и на «Заставе у Джимми», и в «Дорожном колесе» — забегаловки, давно исчезнувшие с карты Питсбурга, — мы приземлились в «Хай-хэте», где в тот субботний вечер выступали «Голубые петухи» — любимцы местной публики, к которым присоединилась заезжая знаменитость Руфас Томас. Степень нашего опьянения к тому моменту достигла столь высокого градуса, что теплая атмосфера, царящая в «Хай-хэте», и качество развлекательной программы показались нам не просто более-менее приемлемыми — мы были убеждены, что все вокруг безумно нас любят, и, насколько я помню, искренне верили, что Руфас исполнял «My Way», французское лирическое стихотворение, на мелодию песенки «Walking the Dog». Правда, немного позже случилась маленькая неприятность: одного из посетителей жестоко избили в соседнем переулке, и он приковылял обратно в «Хэт», придерживая рукой оторванное ухо, да еще мы с Крабтри, с аппетитом умяв четыре порции свинины на ребрышках, остаток вечера мучались несварением и поочередно бегали в туалет. С тех пор, когда Терри навещает меня в Питсбурге, мы обязательно заглядываем в это милое местечко.