Шрифт:
Меня зовут Харлан Джей Эллисон. В армии Соединенных Штатов я был US51403352. Для Обеденного клуба я 2435-0853-8. Для каждого, кто пытается до меня дозвониться, я 213-271-9636. Если кто желает послать мне письмо, то я 91403. Когда полицейский останавливает меня за какой-нибудь неправильный заворот, я М271930. Если мне требуется получить деньги по чеку, то я 1223-1400-02139-02622. Хоть мне ни разу в жизни не посчастливилось получить пособие по безработице, но если бы оно мне причиталось, я был бы 280-30-8327. В закладной на мой дом я прохожу как 5537-16361. Литературная Гильдия Америки, хоть и понятия не имеет, что я пишу книги, благосклонно взирает на меня как на 022-041396LG.
Вот так так. Сперва крадут ваше имя, потом начинают охоту за вашей индивидуальностью, а в конце концов — как и произошло с героем следующего рассказа завладевают вашим лицом и телом. Отчуждение? Да, полагаю, именно это и происходит, когда клуб «Книга месяца» опускает вас на пятьсот долларов, — и вы негодуете, но в ответ слышите лишь глуховатое ржание компьютера в Кемп-Хилле, штат Пенсильвания. Думаю даже, что именно отчуждение и заставляет нас слишком легко сдаваться, позволяя любой паршивой корпорации от «Три-М» до «Деликатесов Нейта и Эла» получать барыши за наш счет.
О да, это прибыльно. Будьте уверены. Для них. Дела у них обделываются быстро и четко. Для них. Но если ваша закладная хранится в компьютеризированном банке и там совершается ошибочка, то, пока чертова хреновина прочистит свои необъятные мозги и расставит все по своим местам, вы вполне можете оказаться «перемещенным лицом». Вот почему мы и сопротивляемся. По крайней мере — некоторые из нас. Сопротивляемся по мелочам, ибо тех из нас, кто осмеливается навлечь на себя гнев машины, пока не так много. Сопротивляемся, переплачивая по 73 цента в месяц по счету за телефон, — при этом поиски ошибочки и тщательная проверка всей бухгалтерии влетают телефонной компании в сумму порядка долларов пятидесяти. Сопротивляемся как можем. Тянемся, гнемся, изворачиваемся. И частенько вопим:
ВЫ СЛУШАЕТЕ?
Вариантов вступления у меня было несколько.
Сперва я собирался начать так:
«Терять свое существо я начал во вторник утром».
Но после некоторых размышлений более удачным началом мне показалось следующее:
«Вот моя ужасная история».
Когда же я еще поразмыслил (поверьте — у меня была просто бездна времени для размышлений), то понял, что оба варианта сильно отдают мелодрамой. А раз уж мне с самого начала желательно внушить к себе доверие, расположение и тому подобное, то и приступить к изложению своей истории следует так, как она, собственно, и произошла. Рассказать, все от начала от конца, затем изложить свою маленькую просьбу, а тогда — решайте сами.
Так вы слушаете?
Наверное, все это из-за моих генов. Или хромосом. Не знаю. Знаю только, что именно какая-то комбинация тех или других сделала меня подобием Каспера Милктоста.
Так что виноваты тут или гены, или хромосомы. И вот в марте прошлого года во вторник утром я проснулся, ни секунды не сомневаясь, что я такой же, каким был и сотни предыдущих дней. Было мне сорок восемь лет, я быстро лысел, но на глаза жаловаться не приходилось — очки я надевал только для чтения. Я спал в своей комнате отдельно от жены Альмы и всегда носил теплое нательное белье — а то, не приведи Господи, подхватишь простуду.
Единственное, что могло бы показаться у меня необычным, — это фамилия.
Винсокки.
Альберт Винсокки.
Знаете, как в этой песенке…
«Ну, давай, Винсокки, поднажми, Винсокки, ты добьешься своего, только поднажми…» Так меня дразнили с самого детства, но мягкость характера хранила меня от обид, и, вместо того чтобы возненавидеть, я воспринял эту песенку как нечто вроде личного гимна. Именно ее я обычно и насвистываю.
Однако к делу…
Итак, тем утром я проснулся и побыстрей оделся. В доме было холодновато, и душ я принимать не стал только ополоснул руки и лицо — и побыстрей оделся.
Когда спускался по лестнице, между ног у меня проскочила Зузу, персидская кошечка жены. Вообще-то Зузу весьма здравомыслящая особа. Никогда она не устраивала мне такого бойкота, как в то утро, хотя всегда очень умело меня игнорировала. Но в тот раз она лишь проскользнула мимо — даже не зашипела и не мяукнула. Это показалось несколько странным, но не таким уж поразительным.
Самое главное было еще впереди.
Спустившись в гостиную, я заметил, что Альма положила газету на ручку дивана — как она делала и все предыдущие двадцать семь лет. Газету я подобрал на ходу и прошел в столовую.
Стакан с апельсиновым соком уже стоял на столе, и было слышно, как Альма возится в кухне по соседству. Она, как обычно, что-то ворчала себе под нос. Пожалуй, это одна из немногих дурных привычек моей жены. Вообще-то, у нее ласковое, доброе сердечко, но порой, раздражаясь, Альма начинает ворчать. Нет, Боже упаси, никаких таких непристойностей — да к тому же еле слышно. Но все-таки и ноет, и зудит, и страшно раздражает. Не уверен, знала ли она, что меня это раздражает. Нет, не уверен. По-моему, Альма и не подозревала за мной каких-то болееменее реальных симпатий или антипатий.
Ну, так или иначе, она там ворчала и бубнила — и я крикнул:
— Душенька, я уже в столовой. С добрым утром.
И принялся за газету и сок. Кислятина.
Газета была полна обычной чепухи, а чем еще может быть апельсиновый сок как не апельсиновым соком?
Минуты, однако, шли, но Альмино ворчание не прекращалось. Пожалуй, оно даже стало громче и недовольнее.
— Ну где же он? И ведь знает, что я терпеть не могу ждать завтрака! Ну вот! Яичница подгорела. Да где же он там, наконец!?
Так это и продолжалось — хотя я уже во второй раз крикнул ей:
— Альмочка, будь добра, прекрати. Я здесь. Я уже спустился. Как ты не понимаешь?
Наконец Альма, пылая негодованием, проследовала мимо меня в гостиную. А там, стоя у подножия лестницы рука на перилах, нога на нижней ступеньке, — закричала в воздух:
— Альберт! Да спустишься ты, наконец? Ты что, опять залез в душ? У тебя разболелись почки? Мне подняться?
Да-а, это было уже слишком. Я отложил салфетку и встал с дивана. Потом подошёл к ней сзади и как можно вежливее сказал: