Чтение онлайн

Другой диверсант укреплял взрывчатку на макете высоковольтной опоры. Инструктор показывал сочленения конструкции, которые нужно разрушить, чтобы мачта упала, нарушая энергоснабжение.

Белосельцев всматривался в лица бойцов, стараясь запомнить. Ибо с ними на исходе дня он отправится в опасный поход к селению Онго, где их ожидает засада. Вместе с ними попадет под огонь, и, быть может, они станут выносить его мертвое тело из боя или он, подхватив гранатомет у сраженного стрелка, станет целить в ребристый уродливый борт транспортера, прикрывая остатки отряда. Эта мысль казалась нестрашной. Была искупительной мыслью. Восстанавливала поколебленное равновесие мира.

Они наблюдали, как проводят маскировку бойцы. После выкрика «Воздух!», означавшего появление вертолетов врага, партизаны кидались в песок. Быстрыми взмахами саперных лопаток забрасывали себя с головой. Уходили в бархан, как ящерицы, ввинчивались, исчезали, оставляя на поверхности ложбинку песка. Пережидали тревогу, а потом вскакивали, сбрасывая с плеч сыпучие струи, подымали вверх атоматы, выпускали очереди по летящим машинам.

Девушка-санинструктор накладывала бинт на голую мускулистую руку юноши. Было видно, как вздрагивают от удовольствия глаза бойца, как нежно женские пальцы прижимают белую марлю к черному худому плечу.

Радистка, маленькая, с тугими бедрами, молодой сильной грудью, работала на ключе Морзе, на ее ловких коричневых пальцах светилось серебряное колечко.

– А теперь посмотрим нашу оружейную мастерскую, – сказал провожатый. – Мы бережем каждый ствол. Если он портится, или в него попадает пуля, или его раскаляет огонь, мы его лечим и возвращаем в бой. Это госпиталь для оружия.

В зарослях, под открытым небом, стояли длинные верстаки. Один был завален оружием. Стертое до белизны, исцарапанное, покрытое рыжей окалиной, лишенное прикладов, с торчащими винтами и скобами, оно побывало в сражениях. Было искорежено бомбами. Его заклинивало в горячих песках. Потные, едкие ладони стрелков разъедали приклады. Цевье «калашниковых» и ложа «М-16» истачивались термитами, трескались от сухости, изъедались кровью. Русская береза, из которой выстругивались деревянные элементы «калашникова», не выдерживала африканского солнца и едкого пота бойцов. Распадалась в труху. Ее заменяли цевьем из красного дерева, тяжелым прикладом из эбенового черного дерева. Оружие, побывавшее в руках краснодеревщиков, нарядное, новое, лежало на столе, и его хотелось поднять, почувствовать литую тяжесть.

– Теперь вы можете отдохнуть, – сказал провожатый, когда они вернулись к блиндажу. – Через пару часов начнется праздник. Я за вами зайду.

Он лежал в блиндаже на жестком топчане, глядя на близкий сруб, сквозь который на суконное одеяло проливался мелкий песок. По бревнам редкой цепочкой бежали маленькие рыжие муравьи, не замечая его. Как гонцы, несущие кому-то таинственную, непостижимую весть. Аурелио, угрюмый, сердитый, пошел бродить по лагерю в поисках рации, надеясь связаться с Лубанго. Белосельцев смотрел на тончайшую струйку песка, отсчитывающего, как в песочных часах, время его жизни. Муравьи передавали по эстафете бесшумную весть, в которой, если ее разгадать, было скрыто его, Белосельцева, будущее. Он не боялся похода, не боялся предстоящего боя. Он знал, что его не убьют, что он вернется живым. Душа ожидала чуда, напрягалась, становилась прозрачней, пропуская сквозь себя незримые, летящие из неба лучи.

Он знал в себе эти состояния, когда избыток жестоких зрелищ, груз непосильных решений истощали разум, угнетали волю. Но раскрепощалась душа. Чутко слушала мир, ожидала в нем чудо, ловила шелест легчайших, пронизанных светом крыл.

Под Гератом во время боя, когда взрывались машины, и убитый сержант лежал на броне, с красным пузырем в голове, и в бойницу дувала просунулся гранатомет, и он ждал удара и смерти, его вдруг посетило видение. Словно ангел прянул с небес, вырвал его из ада, заглянул в лицо сияющими глазами, поставил на кровлю мечети.

В Кампучии, на железной дороге, среди душных горячих болот, в которых, как белые тыквы, белели костяные головы, он пережил помешательство. Его выцеливал снайпер, тонкий лучик прицела коснулся его переносицы. Ангел снова явился, запечатал ему глаза, перенес через липкую топь, поставил у входа в пагоду.

Это был зрительный образ, наподобие вспышки, которая медленно угасала, рождая ощущение счастья. Так было в детстве, в его маленькой комнатке, когда ангел являлся из зеркала. Так было в юности, когда ангел явился из звезд, из крохотной серебристой спирали, пролетев сквозь крышу сарая. Всю жизнь за ним следовал ангел. Избавлял от греха и смерти. Спасал от уныния. Словно ждал от него главного в жизни поступка. Прозрения и исповеди. Хотел услышать, как он любит Творца, благоговеет перед Его творением. Заключить в ворох пернатых крыльев и, не дожидаясь кончины, поднять на небо.

Белосельцев лежал в блиндаже, глядя на бревна, сквозь которые сочился песок. Бесшумный строй муравьев торопился по стене блиндажа, нес кому-то беззвучную весть.

В блиндаж спустился Аурелио.

– Я был у Жакоба, командира отряда. Он уточнил, что берет вас с собой до границы. В Намибию они проникнут без вас. В селении Онго будет ждать легковая машина, которая вас и меня доставит обратно в лагерь. Я связался с Лубанго. Началось выдвижение бригад. В случае разгрома «Буффало» вам следует срочно вернуться в Лубанго и провести вербовку Маквиллена. Он будет деморализован провалом. Вспомните, что вы не журналист, а разведчик.

– Как вы думаете, Аурелио, не может Маквиллен в качестве секретных агентов использовать муравьев? Муравьиная тропа соединяет блиндаж с Лубанго.

– Мне не до шуток. Нервы мои на пределе.

В блиндаж спускался посыльный:

– Вас приглашают на праздник. Вы – наши почетные гости.

Когда они вышли на свет, окрестность преобразилась. Повсюду, среди песчаных бугров и чахлых кустарников, двигались люди. Выходили из-под земли, вылезали из невидимых щелей, вставали в рост там, где секунду назад было пусто. Казалось, их плодила земля. Они сотворялись из смуглой почвы, черных корней, горстей песка. Стряхивали прах, расправляли одежды, начинали идти все в одну сторону, сквозь кусты, туда, где раскинулся плац. Женщины, охваченные по бедрам яркими долгополыми тканями, радостные, с улыбками, иные с детьми на руках, иные с прикрученными за спиной спящими грудными младенцами. Изможденные старики и старухи, сморщенные, цепляясь один за другого, словно встали с предсмертного одра, чтобы взглянуть напоследок на солнце. Юноши и девушки в чистых нарядных рубахах, торжественные и веселые. Военные в камуфляже, в начищенных сапогах и ремнях, надевая на ходу металлические зеленые каски. Это были не просто партизаны, не просто беглецы и повстанцы, а целый народ, ушедший из-под солнца под землю, скрывший в пещерах своих стариков и младенцев, свои скрижали и светочи. Теперь, по таинственному зову, по звуку небесной трубы, они покидали свои катакомбы.

Плац с одиноким тенистым деревом был окружен людьми. Бойцы в мундирах и касках выстраивались в шеренги. Командиры ровняли ряды, ставили в строй опоздавших. От плаца, вдоль дороги, по обе ее стороны, пропадая в редких зарослях, тянулась двойная шеренга детей в зеленых одинаковых майках, в красных галстуках. Их черные лица, курчавые головы, изумрудные майки и яркие алые галстуки просвечивали далеко сквозь прозрачный кустарник.

Белосельцева и Аурелио провели под тенистое дерево, усадили на лавку. Молодой солдат подошел к ним, извлек из кармана значки с красными звездами и надписями «Намибия». Улыбаясь, аккуратно приколол им значки на грудь. Сказал:

– Теперь вы тоже – Намибия!

Белосельцев сидел под священным деревом, в его прохладной пятнистой тени. Чувствовал его святость, реющий в оранжевой листве незримый дух, соединявший народ своими древесными силами. Корни божества уходили в землю, питали народ глубинной неиссякаемой жизнью, а ветви и крона распускались в небесах, стремились к благу и чуду.

Что-то дрогнуло в солнечном воздухе, колыхнулось по рядам, побежало по солдатскому строю, по шеренге пионеров, вдоль песчаной дороги. Негромкое, похожее на стон звучание покатилось над головами, превратилось в слабое пение. Дети у обочины раскачивались в такт напеву, окутывались легкой солнечной пылью, словно дорога отрывалась от земли, подымалась в небо, увлекая за собой кусты, холмы, стоящих на ней людей. В волнообразном, улетающем в небо хоре звучало: «О, Намибия!» Повторялось многократно, как плач.