Выбор. Иное
Шрифт:
Внимательным и мудрым взглядом она проникла мне в самую душу, тихо повторила, словно прочла мои мысли.
– Ты мой единственный и настоящий Клайд, любимый. Знай это.
Пользуясь полным безлюдьем в зале, я притянул ее голову к себе через стол и прижался лбом к ее лбу, глаза в глаза.
– Люблю.
– Люблю.
И мы с улыбкой посмотрели друг на друга, шутливо салютую ей чашкой чая.
– Давай доедай, а то одним чаем не наешься
Роберта с уморительным видом паиньки принялась за яичницу с беконом и салат. Их нам приготовил сжалившийся повар, когда мы, наконец, спустились вниз около одиннадцати утра, проспав завтрак.
– Ты тоже ешь, любимый, устал ведь не меньше меня и даже…
Берта осеклась, заметив мою усмешку, щеки ее предательски заалели, она смущённо улыбнулась.
– Клайд, ну что ты… Перестань так на меня смотреть…
– А почему? Тут и нет никого, вот сейчас как…
И я ну очень грозно протянул к ней руки, скроив весьма похотливую физиономию. Берта в наигранном ужасе округлила глаза и шлепнула по шаловливой руке, почти достигшей желанной цели.
– Перестань сейчас же, вот несносный какой, – она беспокойно оглянулась, нет ли кого.
– Берт…
Прошептал тихо.
– Ну что?
– Берта…
Драматизм шёпота нарастает. Она принимает игру и наклоняется ко мне ближе.
– Что?
Прозвучало так соблазнительно, что не удержался и прошептал ей в подставленное ушко.
– Я тебя хочу прямо здесь и сейчас.
Для Берты это оказалось слишком, она вздрогнула и резко выпрямилась с растерянным лицом, снова оглянулась, зачем-то оправила платье, хотя его пока никто не трогал.
– Клайд! Это… Это…
– Что? – спрашиваю с самым невозмутимым видом.
– Ну я не знаю… Так нельзя.
В ответ делаю такое несчастное лицо, что Берта, не выдержав серьезного тона, захихикала, стрельнув в меня глазками.
– Бедненький ты мой, несносный…
И мы рассмеялись оба, наш смех так по-домашнему прозвучал в тиши маленького зала, так стало хорошо… Мы вдвоем, смеемся, даже недоеденный завтрак на столе только добавляет уюта.
– Я несносный? А кто утром мне спать не дал, упрашивая встать и принести тебе…
Щеки бедняжки в который раз за последние сутки порозовели, уже вместе с ушами.
– Клайд, ну Клайд…
Жаркий шепот прямо в ухо вытащил меня из сна, задремал уже с рассветом, убаюканный воспоминаниями и тихим дыханием сладко спящей Роберты.
– Чего, что случилось?
Берта лежит рядом и тормошит меня, лицо ее очень озабоченное. Хм, интересно…
– Принеси мне мою рубашку, пожалуйста, она вон там…
Приподнимаюсь и озираюсь, ничего не понимая, ааа, вот оно что… И начинаю смеяться. Моя ладонь тут же убеждается, что Роберта абсолютно голая. Вторая ладонь подтвердила это, обнаруживая все новые и новые соблазнительные подробности.
– Ай! Стой… Ну перестань… Ну пожалуйста… Мне встать надо, очень-очень, а ты…
Чувствую ощутимый щипок, хватаю ее за руку и прижимаю к себе, положив сверху, волосы, рассыпавшись, укрывают нас обоих пушистым ароматным одеялом.
– Иди и возьми рубашку сама, она недалеко, всего лишь на шкафу, – шепчу ей на ухо.
– Как она там вообще оказалась, мистер Грифитс? – она пытается шептать серьезно, но получается не очень, улыбка так и светится.
– Очень просто, миссис Грифитс, я с вас ее стащил ночью, да и кинул назад, не глядя.
Услышав это, Берта просто молча уткнулась мне в грудь лицом и ее плечи затряслись от смеха. Я тоже рассмеялся, вспоминая, как пришлось постараться, уговаривая Роберту расстаться с длинным и ну очень мешающим одеянием…
– Вставай за рубашкой!
– Не буду, я стесняюсь! Ну принеси…
– А, может, я сам стесняюсь! Вот!
– Я отвернусь.
– Небось подглядывать будешь.
– Честно не буду.
– Так и я не буду.
– Врушка!
– Вместе пошли! А ну вставай!
– Ой! Клайд! Не смотри! Дай хоть одеяло!
Мы оба смеемся уже в голос, забыв о приличиях, я взъерошил Берте волосы.
– Ты почему просто тихо не вылезла, и не надела рубашку спокойно, пока я спал?
Она искоса посмотрела, испытанным способом спрятав лицо за чашку чая, одни глаза видны, с хитринкой, но и смущённые.
– Я хотела, а потом подумала, ты же спишь очень чутко, умеешь просыпаться когда надо.
– Ага…
– Я встану, а ты проснёшься…
– И?
Роберта замялась и посмотрела на меня с выражением «ну ты сам понимаешь». А я безжалостно произнес вслух.
– Проснусь по-тихому и буду подглядывать. A как такое пропустить?
– Гадкий, гадкий!
И я со смехом получаю ладошкой по лбу, перехватываю руку и целую… И тут идиллию прерывает тот самый повар, что любезно накормил нас. Он зашёл в зал, нарочито громко топая и кашляя, успел увидеть на его полном добродушном лице широкую улыбку. С подчёркнуто громким вздохом отпускаю руку жены, пора и честь знать, засиделись.
– Пошли, Берт?
– Идём.
– Дай мне письмо родителям, запечатай только.
Через несколько минут в почтовый ящик при гостинице опускается небольшой конверт, на котором аккуратным круглым почерком написано «Бильц. Элизабет Олден».
Городской парк занимал немаленькую территорию вдоль живописного берега реки. Там мы договорились с Ольгой и Сирилом встретиться, погулять вместе пару часов.
– Клайд, как замечательно, правда?
– Просто здорово, милая.