Чтение онлайн

— А что ж и не нам? Ты, Федя, хоть и царевич, а поумнее ученых многих.

На лесть царевич поддался, плечи расправил.

— И то! Хоть и не по нраву мне Борькина затея, но Руди-то все хорошо сделает, верю я в него.

— И я в него верю, Федя. Умный он человек. Поди, ты захочешь, чтобы он на твоей свадьбе был?

— Хотел бы я видеть его, да не вернется он ранее осени, а то и зимы. Без него обойтись придется.

— Жалость какая. Ничего, Федя, недолго терпеть осталось, скоро уж…

— Каждый день мне без тебя вечность!

— Как же без меня? Рядом я…

— Мало! Обнимать тебя хочу, целовать, своей назвать!

Устя молчала.

А что тут скажешь?

Да никогда больше!

Никогда, ни за что! Только не второй раз… ненавижу, и ненависть эта дает силы!

Силы жить, держаться, в лучшее верить… не для себя, так для других, для себя Устя на многое не рассчитывала. После того, что она сделать хочет, ее отец проклянет, и семья отвернется, и убить могут. Но — пусть.

Она уже умирала, ТАМ — не страшно. Она будет знать, что у родных и любимых все хорошо, она уйдет с легким сердцем. Надо ради ее цели солгать? Солжет!

— Потерпи, Феденька, недолго ждать осталось.

И совесть ее мучить не будет.

Кто знает, до чего бы договорились Федор и Устинья, но прервал их разговор дикий истошный женский крик. Устинья и думать не стала, взлетела с лавки, помчалась на помощь, Федор за ней кинулся опрометью, только коклюшки звякнули. Укоризненно.

Люди-люди, все-то вы спешите, летите… вам бы остановиться, узор рассмотреть, а вы несетесь…. Э-эх.

Кто увидел бы сейчас боярышню Данилову, так и не признал бы.

Звериным воем на постели выло-исходило существо страшное, язвами с ног до головы покрытое.

Устя в дверь вбежала, ахнула, к ложу кинулась, помстилось ей: вот, сейчас утечет сквозь пальцы ее песком речным еще одна жизнь, на этот раз не холопки, но боярышни.

А разве важно это?

Жизнь — любая бесценна.

Только вот…

Другие это язвы были, не смертельные.

Минуты шли, Марфа выла, скулила, язвы боль немалую причиняли, но умирать не торопилась она.

И Устя выдохнула.

Поняла, когда б Марфу извести хотели, она б во сне и отошла, Верке много не понадобилось.

Адам Козельский влетел вихрем, к боярышне кинулся, как сокол на добычу, только мантия мелькнула.

— Что…?

И сам понял, увидел… не растерялся, склянку из саквояжа выхватил, в ложку накапал — и ту меж зубов Марфе и сунул.

Устя принюхалась.

Запах ей знаком был, смолистый, чуточку горьковатый…

— Опий?

— Он самый. Чистейший! — Адам тихо отозвался, продолжал за Марфой наблюдать. — Обычно я его разбавляю вшестеро, да тут не надобно…

Марфе того и хватило, упала девушка на кровать, голова откинулась назад — и Адам ее осмотреть смог.

— Не знаю, что и сказать… боярышня. Царевич… язвы похожи на проказу, но это, безусловно, не она. Кожное заболевание? Но язвы неглубокие, чистые и идут по всему телу, они не нарывают, они попросту открылись, и кажется, единомоментно?

Устя лицо потерла.

Имеет ли она право промолчать сейчас? Ох, не имеет… Марфа и разум потерять может, и что угодно сотворить с собой…

— Что тут происходит?!

Холопов в тереме много, мигом к государю кинулись, с этим-то отбором… да и интерес его к боярышне Даниловой видели. Или ее интерес? Неважно это.

Вместе были, разговоры разговаривали, государь ее до светелки провожал — злым языкам и меньше того надобно, чтобы грязь намолоть.

Федор обернулся, что-то объяснять принялся, Устя на Бориса посмотрела умоляюще. Государь головой качнул.

— В уме ли ты, братец, боярышню сюда привести? А как заразное оно? Бегом! Отведи ее в покои, да прикажи боярыню Пронскую позвать.

Борис недаром царем был, Федор мигом дернулся, Устю под локоть схватил — и чуть ли не волоком потащил из светелки. Устя шла послушно, видела, Борис понял ее. Марфа спит покамест, успеют они еще поговорить.

А Федора она из светелки своей выставила решительно.

— Уж прости, царевич, а только мне и правда, одежду бы переменить, полежать после жути такой лютой…

Федор не возражал.

Ему после вида больших, мясисто-красных язв на девичьем лице… на том, что некогда было красивой девушкой, напиться хотелось. И отказывать он себе не собирался.

Это ему страдания людские нравятся, но не вид чужих уродств.

Напиться надобно… сейчас Михайлу кликнет… и где этот прохвост? Вот ведь, как надобно, так и нет их нигде! Тьфу!

Устинье в любви признавались. А Аксинья сама готова на все была. А только и взгляд мимо, и глаза зеленые холоднее стекла бутылочного, и гримаса на губах…

Не любят ее. Вот и вся правда. Но…

— Мишенька…

Сложенные в умоляющем жесте руки, беспомощный взгляд. Почти стон. Имя изморосью на губах замирает.

— Неужто так не люба я тебе? Устю любишь?

Михайла лицо руками потер, поглядел виновато, а у Аксиньи сердце оборвалось. Она уж и без слов поняла, только верить не хотелось ей.

— Любовь, Аксинья, не выбирает, когда прийти. И к кому — тоже не выберешь.

— Устинья и ты… а она тебя любит?!

Михайла поморщился досадливо.

Вот ведь еще… когда она могла их слышать? И так понятно, вчера… неосторожен он был! Дурак! Нет бы промолчать, вздумалось ему позлорадствовать. Даже не так… после Федора он Усте мог и спасением показаться.