Выбор
Шрифт:
— Почему?
— Чернавка ей не мила, требует боярышня, чтобы к ней сестру ее прислали для ухода и помощи.
— Так за чем же дело стало? — Федор аж грудь впалую развернул. Как же! Защитником себя показать — самое милое дело! — отошли чернавку, а за боярышней… как ее?
— Аксинья, — подсказала Устя.
— Вот, за Аксиньей Заболоцкой послать изволь.
— Царевич, да…
— Ты и со мной спорить будешь, боярыня?
— Не буду, — из Степаниды Андреевны ровно воздух выпустили. Одно дело на боярышень орать, другое — на царевича, коего в теремах побаивались чуточку.
Бывает такое.
Вроде и тихий, и не злой, и спокойный… так-то. А все одно, от него подальше держаться хочется. Настолько что-то с человеком неладно, что всей внутренностью это чуешь, да выразить не можешь.
— Вот и ладно. За боярышней пошли и покои ей отведи, рядом с сестрой. Комнаты хватит.
— Хорошо, царевич.
— А теперь иди, боярыня. Делай, как сказано.
Боярыня булькнула еще раз, погромче, развернулась — да и за угол, чудом Таньку по стене рисунком не размазало. Та подслушивала исправно, то-то сплетен в тереме будет! Такое событие!
Федор к Усте развернулся, улыбнулся, благодарности ожидая, боярышня ему поклонилась честь по чести.
— Благодарствую, царевич, не дал ты меня в обиду.
Федор еще сильнее напыжился.
— Только скажи, боярышня! Весь мир к ногам твоим брошу!
Устя бы сказала, а потом еще и добавила чем потяжелее, да чего зря народ-то развлекать?
Федор тоже по сторонам покосился, боярышень любопытствующих увидел, рукой махнул.
— А вам тут чего надобно? Прочь подите!
И так это сказано было, что ни у кого сомнений не осталось: из всех, кто в отборе участвует, царевича лишь одна волнует.
Боярышня Устинья.
Не пошел никто, конечно, никуда, только зашушукались громче, зашипели, ровно змеи лютые.
Устя в глаза Федору посмотрела выразительно, чуть руками развела. Мол, и рада б я поговорить, да сам видишь, царевич.
Федор тоже понял, поклонился в ответ Усте, да и прочь пошел.
Устя к себе в горницу вернулась, покудова боярышни ничего у нее выпытывать не начали, говорить ей ни с кем не хотелось. Боярышня дверь закрыла, на лавку села, пальцы зарубку на дереве нащупали, знакомую…
А ведь это только первая встреча, первая битва состоялась с прошлым. А впереди еще сколько?!
А и неважно! Знает она, ради кого рискует! На любую битву заранее согласна она! И на смерть, но только свою. Больше никого она смерти не отдаст!
Где там Аксинья?
Глава 7
Пошла и Танька, да не абы куда, аккурат к государыне Любаве, коей давно услуги оказывала. Крысиное личико красным было от возмущения да обиды. Известно же, правда — она завсегда обиднее, а гнала ее боярышня за дело, и Таньке то было ведомо.
— Ну, что боярышня?
— Выгнала она меня, государыня! Прочь от себя отослала, как собаку со двора согнала!
— Как так?
— Так вот, — Танька рукой махнула. — Степанида, боярыня, пробовала на нее поругаться, да бестолку все, Устинье той ее слова — ровно с гуся вода.
Любава только головой покачала.
— Плохо.
Она об одном говорила, да Танька ее по-своему поняла, ухмыльнулась льстиво-подлизливо.
— То не страшно, что выгнала. Подобраться к человеку завсегда можно, только дороже встанет.
— Справишься?
— Конечно, государыня. Только заплатить придется.
Любава усмехнулась ядовито, понимая, что и о себе Танька говорит. Без денег эта шкура продажная и хвостом не шевельнет, ну да ладно, ей и такие надобны тоже, чтобы списать их в подходящий момент. Поэтому кошель с серебром перекочевал за ворот Танькиной рубахи, и чернавка довольно кивнула.
Сделает она, что государыня прикажет. А может, и еще кое для кого постарается, смотря, сколь заплатят ей.
Сделает с охотой, с искренней радостью шкуры продажной, не так уж и трудно это. А деньги и оттуда, и отсюда получить — плохо разве?
Очень хорошо даже.
Аксинья приехала быстро, примчалась почти на крыльях, к Усте в покои влетела.
— Палаты царские! — Аксинья на месте кружилась, ровно игрушка детская, волчок раскрашенный. Руки к щекам прижала, глазами хлопала.
Устя только головой покачала.
— Аксинья, здесь такие гадюки ползают…
Сестра ровно и не слышала.
— Устя, а что — вся комната? Маленькая она, неуютная! Неуж тебе, как невесте, покои побольше не положены?
Устя сестру за плечи сгребла, встряхнула крепко.
— С ума ты что ли спрыгнула, сестрица любимая? Таких невест здесь семь штук, еще кого и выберут — неизвестно!
— Тебя и выберут! Остальные здесь так, чтобы вид показать!
— Аксинья… — Устя уже почти рычала, ровно медведица из берлоги. — Молчи!!!
Сестра руку ко рту прижала.
— Прости, Устя. Но ведь…
— Молчи. Просто молчи.
— Я схожу тогда, осмотрюсь?
Устя рукой махнула.
Нигде не сказано, что невесты должны в комнатах сидеть. Просто ей пока никуда не надо, а Аксинья… ну, пусть погуляет, авось, и приметит кого. Или ее кто заприметит? Надо, надо сестру замуж выдать, да лучше б не за Ижорского!
— Иди, да языком не болтай понапрасну.
Зря предупреждала.
Аксинья только косой мотнула — и унеслась.
Не зря ли Устя ее с собой взяла? А, ладно, выбора все одно нет. Дело сделано, ждать остается.
Нехорошо Устя себя в палатах государевых чувствовала, ощущение было — ровно мышь где под полом сдохла. Вроде бы и не видно ее, и не слышно, и вреда уж нет, а запах идет неприятный, гадкий. И есть он, и жить спокойно не дает, и найти ту мышь нельзя — не полы ж поднимать?