Выпашь
Шрифт:
Вдруг, внезапно открывала глаза. Все было то же. Только в узкую щель между занавесей пробивался серебряный луч. Полный месяц светил за окном.
Она долго, вся дрожа под халатиком и одеялом, следила за этим лучем. И ей уже казалось, что кто-то смотрит вместе с этим лучом в ее комнату.
Она долго собиралась с духом. Потом решительно сбрасывала с себя одеяло и вся белая, с золотыми распущенными волосами в два прыжка подходила к окну и раздвигала занавесь… Тяжело, но с облегчением вздыхала.
Никого!
Лунная, алмазами и жемчугами играющая ночь стыла за окном. Из окна небо казалось черным. И мелкие играли по нему чуть видные звезды.
И там, далеко — блестят, блестят, блестят в лунном свете серебряные, снегом покрытые горы.
От окна поддувало зимним холодком.
Валентина Петровна не обращала на это внимания. Схватившись руками за края занавесей, нагнувшись к самому стеклу, она смотрела на далекие горы.
Да… конечно… Они приближались… Во всяком случае они меняли форму.
Появилась серебряная голова Чен-ши-мяо над ними. Выпученные глаза горели ужасною злобою… Он оперся руками о горы. И рядом его «ен-ваны», и между ними Ермократ, такой же огромный, как они, ухватился руками за горный хребет, как за какой-то забор.
Сейчас обопрется и перескочит.
Неизбежное случится.
Будет душить ее Ермократ, как душил он Портоса руками, или задавит красной удавкой, как задавил Шадрина на глухой, лесной заимке. Смерть неизбежна. Но… муки!?…
Время шло. Где-то назойливо жужжало его веретено. Сматывались нитки ее жизни.
Горы останавливались у небосвода. Не видно было больше серебряной головы бога ада. На месте рыжей бороды Ермократа чуть проблескивало вдруг пожелтевшее облачко. Рассвет наступал.
Тогда тихо, пятясь, отступала Валентина Петровна от окна и ложилась в остывшую, холодную постель. Все тело ее тряслось, как в лихорадке. И на мотив "Сказок Гофмана" в мыслях кто-то пел ей странные слова: — "О, приди, приди старушка Муй-пуо, дай нектара забвенья…" Эта песнь звучала гимном — и под него, наконец, заснула измученная Валентина Петровна.
Она проснулась поздно. Через столовую, — там вероятно открыли форточку, — доносились дикие крики:
— А, гад паршивый!.. Язви тя мухи!..
"Отдувалы" шли с уборки.
Сейчас и им была рада Валентина Петровна. Все-таки не духи тьмы, а живые люди.
Валентина Петровна открыла глаза. В спальне был полумрак. Кто-то входил к ней во время сна и задернул занавеси. Диди сидела в кресле у ее ног и внимательно смотрела на хозяйку.
Дверь открылась. Таня с подносом с кофейным прибором вошла в комнату. Она молча ставила прибор. Внимательно вглядывалась в лицо Валентины Петровны: — Опять не спали, барыня… Стоит ли так-то себя мучить… Завтра приедет барин и все по-хорошему будет.
Валентина Петровна виновато потупила глаза и уселась на постели.
"Чего это она в самом деле! Ничего же и нет! Какой может быть Ермократ в Маньчжурии… Нервы разгулялись… Идола испугалась… Картонной куклы, набитой соломой!".
ХLII
Совсем хорошо прошел день. И с ночи она заснула спокойно и крепко. Завтра к полудню вернется с сотней Петрик. Анеля, наверно, тоже подъедет. "Что-то неравнодушна она, кажется, к Кудумцеву? Нашла кого полюбить!.. Ферфаксов куда же лучше. Да и Кудумцев — цыганские романсы запел… Вот вам и война!.. Верно говорит Петрик".
Она проснулась от хриплого, злобного лая Диди у дверей.
"Ну, вот и случилось!" — была ее первая, тревожная мысль… Лунный свет по- вчерашнему сквозил в окна. Еще лежа в постели, Валентина Петровна услышала, как Таня пробежала через столовую и открыла дверь в прихожую. Ее шаги и лай собаки перестали быть слышными.
Дрожащими руками Валентина Петровна зажгла свечу, накинула теплую шубу, обула валеные китайские коты и прошла в столовую. Она вся дрожала.
Хриплый, небывало злой лай ее прелестной и всегда кроткой и ласковой Диди слышался со двора.
"Господи! не сбесилась ли собака? — мелькнуло в голове у Валентины Петровны.
Она поставила свечу на полку буфета и подошла к окну.
Двор был залит лунным светом. Голубые тени отчетливо легли на снег от высокого забора и ворот. Собака лаяла подле них.
Валентина Петровна видела, как Таня подбежала к воротам, приоткрыла калитку.
Диди выскочила за калитку в степь.
"Зачем это она"? — мелькнуло в голове у Валентины Петровны.
С сильно бьющимся сердцем она ждала, что будет дальше.
Таня заглянула в калитку. Должно быть она звала собаку. Потом вдруг бросилась, не закрывая калитки, бегом назад к крыльцу.
Валентина Петровна собрала всю силу воли и со свечой пошла навстречу Тане.
Таня совсем не удивилась, что Валентина Петровна была в прихожей.
— Таня!.. а Диди?..
Таня схватила Валентину Петровичу за рукав ее халата.
— Барыня, — задыхаясь от быстроты бега по лестнице, говорила девушка. — Там такое!.. И сказать нельзя!.. Сраму-то!.. Сраму-то сколько!.. Не дай Бог, кто увидит, да узнает!.. Барыня, скорее… Пока ночь… Пока люди-то, злые… спят пока… берите, что есть у вас… Бензину что-ли… Скипидару… Я сейчас ведерко прихвачу, воды, да мыла… Щетки жесткие… Пока никто не видал… Вот проклятые злобные какие нашлись люди!..
— Что случилось, Таня… Диди?… За кем побежала Диди?
— В поле побежала собака… Вернется, не пропадет… Тут вас спасать надо, барыня… Солдатики чтобы на беду не увидали! Вот беда-то приключилась… Как гром с ясного неба!
Они безшумно ходили по комнатам. Достали бутыль со скипидаром, щетки и тряпки и обе спустились во двор.
Уже перевалившая за казармы луна призрачным светом освещала ворота со стороны полей. Валентина Петровна, ничего не понимая, но смутно догадываясь, что случилось что-то ужасное и гадкое, вышла в поле. Резко задувал ночной, весенний ветер. Нес он с собою мороз. Точно серебряные видения, стояли голые раины и тянули сухие, белесые ветви к небу, как в молитве. Выкрашенные светлой охрой ворота были ярко освещены. По ним резко и грубо тянулись широкие полосы дегтя и над этими наглыми, будто что-то ужасно нехорошее кричащими полосами, блестела свежей кроваво-красной краской сделанная надпись: