Чтение онлайн

– Перестань! – вскрикнула Царькова, пытаясь закрыть уши, чтобы не слушать такое страшное признание.

Мать Андрея, напротив, сидела с каменным лицом, ещё плотнее сжав губы. До такой степени, что они побелели, словно у мертвеца. Видя реакцию матери, Андрей торопился всё выговорить, либо мстя ей за долгие годы молчания, либо, наоборот, ища у неё поддержки, так как в произошедшем они делили вину поровну.

– Мне даже показалось, что он попросил, – подошёл к самому тяжёлому моменту признания раздавленный своей исповедью мужчина, – да, он прошептал: «…Сынок, не надо». А я услышал это и совсем из ума вышел. Кричу: «Какой я тебе сынок, падаль помойная!» И бью, бью, бью… А сегодня утром он повесился… Мама!

Андрюшка бросился к «молчаливому изваянию» своей матери и обнял её, тычась в неё лицом, словно маленький ребёнок, в попытках спрятаться. В комнате всё замерло, словно в ожидании опускающегося театрального занавеса. Тишину нарушил лишь вспорхнувший с подоконника квартиры голубь. Зинаида Фёдоровна в полном изнеможении сил опустилась на влажную от слёз подушку, наслаждаясь возможностью перевести дух и немного прийти в себя.

«Наконец этот кошмар закончен. Я думала, со мной инфаркт случится. Ох, дети, дети… Как же ты там, доченька моя? Где, с кем? Хорошо ли тебе? Господи, не оставь её своей милостью. Пусть у неё будет большая и счастливая жизнь, одна, за нас двоих». Наконец Дарья Митрофановна очнулась. Её большая, разбитая от физической работы рука легла на голову сына, накрыв ею наметившуюся на голове у сына плешь.

– Прости меня, Дрюш. Надо было тебе раньше сказать, да я боялась, что ты меня презирать будешь, что я тебе такого отца выбрала. – Она тяжело вздохнула, выгоняя из себя последние остатки слабости. – Ну что уж теперь. Похороним его и будем жить дальше. Тебе вон семьей своей пора обзаводиться. Поэтому бросай пить. Вон Зинаида Фёдоровна нам на днях квартиру отпишет, а там и невесту тебе присматривать надо.

– Мам, не надо сейчас об этом. – Андрей, словно ребёнок, убаюканный колыбельной, почувствовал вновь обретаемые покой и уверенность.

– Ладно, ладно. – Шершавая ладонь матери, словно садовый инвентарь, пригладила торчащие в разные стороны волосы сына.

– Водки хочу ещё. Отца помянуть надо! – набрался смелости мужчина и почувствовал, что мамины «грабли» тяжелей легли на копну его волос.

– Хватит уж на сегодня. Вон сколько выдул. – Митрофановна подтолкнула сына. – А ну пошёл домой спать. Завтра налью сто грамм.

«Налью сто грамм! Митрошина Сергея Андреевича нальёт в стакан! Надо же… у него имя, как у всех, было, а то – Стограм! И всё же Нужняк как-то привычней».

Андрей после всех этих взаимных признаний чувствовал внутри себя полное опустошение, но всё равно ему было намного легче, чем накануне разговора с матерью. Он чувствовал себя словно вернувшаяся из химчистки сильно загрязнённая вещь. С отпоротыми пуговицами и вывернутыми наизнанку карманами. Вроде основную грязь вычистили, но что-то жирное въелось в волокна ткани настолько глубоко, что не помог ни один пятновыводитель. И теперь эту вещь уже никогда не выдать за новую, не надеть на праздник, а так – носить повседневно, желательно в самую дождливую и грязную погоду, всегда прикрывая верхней одеждой.

Андрей с матерью возвратились в свою однокомнатную малогабаритную квартиру, расположенную на первом этаже дома, в бывшую дворницкую, которую выслужила Митрофановна, всю жизнь проработав в одном и том же ЖЭКе. Сын уснул быстро. Видимо, сказалось психологическое перенапряжение и организму потребовалось набраться свежих сил. Мать же засиделась на пятиметровой кухне у окна, всматриваясь в высвеченный уличным фонарём небольшой пятачок дворовой территории. В него попала старая беседка, построенная ещё до рождения сына, и несколько больших деревьев, посаженных в начале семидесятых годов на ленинских субботниках.

Она помнила и любила эти постоянно отбираемые советским государством у своих граждан выходные, приуроченные к каким-нибудь торжественным датам. Праздники, посвящённые социалистической революции и победе над фашизмом, дни рождения Ленина, партии, комсомола, профсоюзов; социалистические соревнования, да и просто уборка территорий к календарным праздникам – они не переводились никогда.

Субботники проходили весело и дружно, с небольшим запахом дешёвого портвейна, под музыку из выставленного в окно проигрывателя грампластинок, а позже ленточного магнитофона. И уж конечно, Дарья в эти дни была у всех на виду. Она раздавала лопаты, грабли и другой инвентарь, указывала фронт работы жильцам дома и чувствовала себя нужным и значимым человеком. Ей казалось, что и отношение людей к ней менялось. Они становились более вежливыми и даже лебезили, пытаясь получить работу полегче или и вовсе отлынить от субботника. В этот момент молодая дворничиха чувствовала себя и вовсе начальствующим субъектом и вершителем человеческих судеб. Пусть только на один день…

На одном из таких субботников она и познакомилась с Сергеем. Почти тридцать пять лет назад. Он тогда вызвался покрасить ту самую беседку. Она, девка-переросток, дворничиха, травимая насмешками окрестных парней за свой тяжёлый характер и кулаки, которые часто приходилось пускать в ход, чтобы отбить приставания пьяных ухажёров. «Гром-баба» и «мужик в юбке» – самые безобидные прозвища, которыми окрестил её противоположный пол, совершенно не замечая, что под рабочей одеждой дворничихи скрывается настоящая русская женщина, мечтающая о простом бабском счастье.

Сложность была в том, что воспитанная в строгости отцом и матерью, в патриархальной крестьянской семье, она хотела к себе серьёзного отношения, а местный мужской контингент норовил только ущипнуть за грудь или задрать ей юбку. Митрошин был не такой. Она часто видела этого молодого тридцатилетнего мужчину на скамейке во дворе с книжкой в руках. Не с гитарой, орущим «Мурку», не стучащим об скамейку сушёной таранью и даже не костяшками домино. Это было непривычно и даже дико. Но он был не похож на остальных. Поэтому когда она подметала свою территорию, то каждый раз подбиралась к увлечённому чтением мужчине, заставляя отрываться от книги и обращать на себя внимание, заставляя его поднимать ноги. Но потом у него неожиданно умерла мать, с которой он проживал в небольшой комнате коммунальной квартиры, и мужчина начал выпивать.

С поминок своей мамы, когда первый раз напился до беспамятства, всё и началось. Пить он не умел. Его всегда рвало, и поэтому первоначальная симпатия быстро переросла в неприязнь дворничихи, вынужденной убирать его блевоту. Вскоре он приручил свою печень и одолел эту русскую науку – пьянство.

В тот день, на субботнике, он был трезв. Она выдала ему три банки краски. С запасом, прикинув опытным глазом, что на беседку уйдёт чуть больше двух. К концу дня Митрошин пропал, оставив после себя жидко покрашенную беседку, еле-еле скрывающую фактуру дерева. Знающая его местная шпана указала ей на голубятню, которую он купил у местного авторитетного вора сразу же после смерти матери. Там она и нашла недостающие пустые банки с краской и самого расхитителя социалистической собственности, гоняющего голубей на фоне свежевыкрашенного голубиного дома. Он долго не давал голубям садиться на покрашенную поверхность, раз за разом поднимая их своим свистом высоко в голубое небо.