Высота
Шрифт:
– По переднему!
– крикнул Кузнецов.
– Есть цель!
– тут же послышался доклад Глазкова. Ответ его последовал мгновенно: видно, он и сам заранее определил выбор.
– Огонь!
Первым же снарядом с танка сорвало башню, но он, резко потеряв скорость, как ни странно, все еще продолжал двигаться.
– Еще снаряд по нему!
Кузнецов боковым зрением видел, как метнулся от ящика заряжающий Котов, как замковый дослал снаряд, щелкнул замком. Отметил: лихо работают ребята.
– Огонь!
С третьего попадания танк запылал, и было видно, как в высокое и яркое пламя над ним врывались черные клубы дыма.
– Есть второй!
– радостно воскликнул Глазков.
– "Сосна"! "Сосна"! Я - "Береза"! Я - "Береза"!
– радист старался перекричать грохот боя.
– Зажгли две свечи! Горят! И одну слева! Прием...
Кузнецов снова бросил взгляд на гребень высоты. Орудие Корякина вело самый скорострельный огонь, какой только возможно. Узкие, точно жало, огненные языки торопливо вспыхивали в темноте, снаряды с визгом уносились вниз, рвались среди танков, лезущих на высоту. Танки на ходу били по гребню, и Корякину там, судя по всему, приходилось туго: орудие его фактически было открыто. "Так долго не продержится, - с досадой подумал Кузнецов, - а позицию теперь не сменишь. Да и куда денешься на этом голом гребне..."
Из окопов Бурова взмыла еще ракета, зависла над самым подножием. Танки, потеряв строй, путано лезли на высоту, изредка отстреливаясь жесткими выстрелами. Мельтешили между ними смутные фигуры автоматчиков, тянулись от них сизоватые при свете ракеты трассы очередей. Буров со своими отбивался, полетели из окопов гранаты, судя по силе, "лимонки", их взрывы всплескивались небольшими султанчиками среди бегущих немцев... Противотанковым время еще не приспело - не добросить пока.
Кузнецов приметил: и танки и автоматчики почти неуловимо - может, неуловимо и для себя - слегка смещаются влево, в том направлении, откуда било орудие Корякина. Туда, на тот фланг, немцы обрушили яростный огненный шквал, и гребень заклубился землей и дымом в серой ночи, на фоне серого неба.
Стоило удивляться: даже при свете двух пылающих машин немцы, точно ослепшие, не замечали укрывшееся в лощине орудие. Но когда Кузнецов сделал несколько выстрелов осколочными по автоматчикам, видя, как там, в гуще наступающих, пропадают фигурки, точно проваливаются, и порванные цепи редеют, крайний танк на ходу развернулся поспешно и пошел прямо на него, набирая скорость. "Наверное, это даже хорошо, что он идет на нас, подумалось Кузнецову.
– Это хорошо, - повторил он себе, - Корякину будет легче... И все-таки он зря залез на этот гребень..."
– Командир, крайний прямо на нас прет!
Танк, ревя двигателем, наползал уже почти на самые окопы, задрав переднюю часть, опуская ствол пушки. Горящие позади две машины хорошо подсвечивали его, и тяжелый, угловатый корпус обозначился четко.
"Что же там Буров со своими? Противотанковой можно достать..."
– Подкалиберными!
И в этот миг ухнула танковая пушка, но снаряд, раздирая воздух, прошелестел в стороне, разорвался метрах в двадцати - непросто при такой болтанке поразить цель, да еще когда толком и не видишь ее. Почти одновременно с выстрелом густо ударил пулемет, пули дробно застучали по орудийному щиту, отскакивали со звоном, рикошетя.
– Восемьдесят метров, командир!
– нетерпеливо выкрикнул Глазков. Цель держу!
"Что же там Буров? Может, на этом фланге никого не осталось?.."
– Подкалиберными!
– повторил Кузнецов, прячась от пуль за щиток. Огонь по танку!
Прогремел выстрел. Взвизгнув, снаряд унесся в ночь, однако взрыва не последовало. С Глазковым такое не часто случалось, но на этот раз он промахнулся. Такая досада! Именно тогда, когда промахиваться было никак нельзя. Заорал Глазков зло, он злился на себя за промах:
– Давай! Сейчас мы ему вкатим!
Звенькнула выброшенная гильза, заслан другой снаряд - секунды, растянувшиеся в минуты, в вечность. Захлебывался пулемет. Танк неумолимо надвигался.
– Огонь!
Взрывом рвануло броню, языки пламени вырвались наружу: танк запылал. Крышка люка откинулась, и Глазков не столько по выпрыгивающим немцам - их можно и из автомата снять, - сколько со зла за свой предыдущий промах влепил по горящей машине еще снаряд.
– Цель поражена!
– Хорошо, ребята!
– "Сосна"! "Сосна"! Я - "Береза"! Я - "Береза"!
– доносился из выемки голос радиста.
Другие танки, повернувшие было на орудие Кузнецова, смешались позади пылающей машины, сбавили разом обороты и, словно потоптавшись в недоумении, стали поспешно разворачиваться. Они уходили вниз, под уклон, и автоматчики бежали следом, норовили взобраться на броню. Скатывались с нее, настигнутые огнем из буровских окопов, снарядами кузнецовского орудия.
– Уходят! Уходят фрицы - не по зубам!
– Командир, три на нашем счету! Неплохо, а?
– Это Глазков, еще минуту назад виноватый и злой от первого промаха, кричал восторженно.
– Пускай еще сунутся! А для начала неплохо, а, командир?
"Да, большая удача - подбить три танка в ночном бою, - подумал Кузнецов.
– Лощинка выручила, укрыла при первых выстрелах. А первые, если тебя не засекли, - всему голова, весь настрой боя от них идет". И все-таки он понимал, глядя вслед четырем уцелевшим танкам, уходившим с высоты, что если бы они выдержали атаку, не растерялись бы при виде трех своих подбитых машин, а полезли напролом, то его орудию несдобровать бы. Он со своим расчетом просто не успевал бы отбиваться, и они могли расстрелять его почти в упор или смять. И тут уж никакая лощинка не спасла бы. И все же она помогла: полезь он, как Корякин, на гребень, оголись, кто знает...
С этой мыслью Кузнецов оглянулся, бросил взгляд на корякинское орудие. Оно молчало, а танки на том фланге все лезли и лезли на высоту, посылали снаряд за снарядом. Он насчитал их пять и все ждал с нетерпением, когда же навстречу им ударит орудие Корякина. Но оно молчало, и тогда он почувствовал, как от страшной догадки разом заледенело под сердцем, и стал лихорадочно соображать, как быть дальше. На его участке танки уходили все дальше, в сторону леса, и были теперь не опасны. Но там, у Корякина, бой кипел, рвались гранаты, пулеметы пропарывали ночь. Буровцы, судя по всему, дрались отчаянно, и им было нелегко. Орудие на гребне молчало. И тогда Кузнецов, почти целиком уверовав в самое худшее, крикнул Глазкову между выстрелами: