Взгляд
Шрифт:
– Нет, это не может быть, - опять повторил Гроук, - просто так разум существовать не может. Должна быть речь...
И тут осознал, что речь - звучала. Членораздельная речь! А следовательно, Голыши разумны. Гроук даже засмеялся и остановился: так забавно! Голыши, маленькие, совсем не похожие на рэббов - ну разве что чуточку, сильно уменьшенное безволосое подобие - разумны!
Гроук уже отошел от излучины и двигался, войдя по щиколотки, вверх по мелководью. Туда, где за лесом и холмами открывалась обширная долина, залитая горячими болотами. И там, вдали, на самом краю небес, вздымалось угрюмое темное облако. И оттуда доносились до чутких ушей рэбба рокот, хлюпанье и чавканье, как будто там, под темно-сизым облаком, жрали что-то, давясь и торжествуя, тысячи жадных ящеров.
И доносился запах Тлена...
И тут вдруг ощутил Гроук, что тугие тиски, о каждым годом все сильнее сжимавшие мозг, ослабели. Немного, чуть-чуть, но совершенно явственно.
И это произошло не сейчас. Раньше. Когда понял, что не одинок. Не одинок в разуме, не отделен стеною ярости и ненависти от Разумных. А стена страха... Это - преодолимо. Нет, еще раньше. Когда слышал крики Голышей, когда успокаивающе ворчал - и встретился с нежданным, осмысленным, разумным взглядом.
Гроук повернулся и легко побежал вниз по течению.
Земля дрожала; мягкая, упругая почва проседала под ступнями, и фонтаны воды взлетали из-под кочек. Болото закончилось, и теперь под ногами крошились мелкие камни и коряги. С хрюканьем и визгом шарахнулось семейство бегемотов. Матерый, столетний крокодил замешкался, распахнул острозубую пасть - и задергался, раздавленный походя, бегущим рэббом.
Поворот, еще поворот, знакомая излучина - и вот пещера. Многоголосый крик встретил Гроука. Шесть Голышей задвинули в устье пещеры валун и, мешая друг другу, все же вползли в щель между камнем и кромкой гранитного зева. А снаружи осталось несколько самочек; Гроук на мгновение задумался рассмеялся, оценив тактику. Сейчас самочки бросятся врассыпную, чудовище (это он, Гроук) поймает и сожрет одну, а затем, как положено хищнику, пойдет прочь.
Гроук напрягся. Мышцы окаменели, ноздри - в каждую поместилась бы голова Голыша, - округлились, густая с проседью грива вздыбилась, рассыпав короткую дробь разрядов.
Невидимая волна воли рэбба, воли, подавляющей даже тупую ярость ящеров, бросила самочек ниц.
Гроук расслабился и, не торопясь, подошел к пещере. Из-за камня, прикрывающего вход, доносились сдавленные голоса. Гроук просунул пальцы в щель и, не обращая внимания на слабые удары, одним движением отодвинул глыбу. Вопль ужаса; несколько заостренных палок и камней, брошенных слабыми, хотя меткими руками; оцепенение большинства; голоса... Речь. Гроук удовлетворенно засмеялся - а Голыши, то ли загипнотизированные блеском его клыков, то ли пораженные смехом, - смехом, несвойственным ни одному животному, - замолчали. А Гроук аккуратно, чтобы не повредить, подобрал пожертвованных самочек и плавным движением внес их в пещеру. А когда самочки, быстро сбросив оцепенение, сбежали с ладоней и смешались с толпой, - подобрал с земли палки (к некоторым были приделаны костяные и каменные острия), положил пучок ко входу и, двигаясь с нарочитой медлительностью, отошел на пару десятков шагов, к реке.
Там он сел, привались спиною к удобному останцу, и принялся ждать. Терпение и любопытство побеждают страх.
Как всегда в минуты полного покоя, в душе Гроука зазвучала мелодия, отзвук произошедшего и предвидение будущего.
Какое-то время Гроук перебирал, раскладывал, поворачивал крупную гальку: наконец, разновеликие камни выстроились на песке особенным узором; в них уже чувствовалась мелодия. Гроук простучал по каменным спинкам костяшками - берцовыми костями буйвола, обглоданными то ли Голышами, то ли стервятниками.
Камни отозвались нужным звучанием - Гроук заменил только два. Опробовал - и отдался мелодии. Руки Гроука точно преследовали нечто невидимое, мечущееся по камням литофона, и преследование это оборачивалось музыкой, и в ней проявлялся и преломлялся мир долины. Стена гор и близость болот, и гады, скользящие в горячей тине, и сонные звери, и даже угрюмое смертоносное облако, уносимое ветрами и всегда остающееся на месте. И было в музыке то, что Гроук разглядел в Голышах, то, что неожиданно и благодатно оказалось необходимым ему.
Они слушали, слышали, а может быть - понимали. Не напрягаясь, он легко улавливал, как борются в них страх, и любопытство, и удивление, и доверие. Доверие.
И окаменелая душа одинокого рэбба внезапно сама наполнилась теплом и благодарностью.
Ветер переменился. Много дней подряд он ровно заполнял речную долину, донося запахи далеких лесов; и вдруг - ослабел, а потом повернул, и придвинулись запахи близких болот. Подымаясь на скалу, Гроук видел, как изгибается и становится все ближе облако Тлена. И запах его становился сильнее, или резко усиливался - и порывам ветра вторил тоскливый, внезапно прерывающийся рев бегемотов.
Добычи еще хватало - но следовало уходить.
Сам он мог оставаться долго - медленный яд Тлена не приносил настоящей опасности, - но слабым, хрупким Существам, искоркам разума, оставаться означало - угаснуть. Гроук давно, в считанные дни, освоил их примитивный язык и объяснял, насколько это было возможно для существ, не понимающих связи времен и событий, опасность; его понимали - и ничего не изменялось. Странный, слабый разум - все время порождает новые сущности, неожиданные и нелепые объяснения. Не видят, не способны увидеть действительность только миражи, не понимают ни прошлого, ни будущего - только смена миражей, хроники, разворачивающиеся по выдумываемым и тут же забываемым законам. Слабый, больной разум, все время на самой грани ухода в цветную животную бессознательность - и вдруг внезапные подъемы, сотворение миражей, на мгновение завораживающих даже могучего рэбба.
Гроук пытался рассказать _истину_, передать хотя бы часть великого знания, накопленного двумя тысячами Гроуков - и убеждался, что единое знание распадается, становится словами, в которых с каждым днем все меньше смысла, или (чаще) деталями, составными частями, украшением очередных миражей. И все же Освобождение происходило, происходил пусть неточный, но близкий резонанс разумов, спасительный для Гроука; и чувствовал он, что не может уйти, оставить частичку разума, частичку себя вымирать здесь, на краю болот. Наверное, неточный резонанс, нелепое, ни с кем из рэббов не бывалое Освобождение, а может, и влияние Тлена подействовали - Гроуку все чаще приходило в голову, что Голыши должны не просто выжить - они должны прийти в мир. Есть что-то большое в причудливых миражах их душ, в преломлении знаний от одного к другому, третьему, сотому и от поколения к поколению - большее, чем строгий и бездонный разум рэббов постиг и запечатлел.
И, может, Закон сильных - не единственный я не лучший закон, и все точные знания и связи, хроника действительности, накопленная рэббами, намного более сложная, чем возможно передать звучащей речью - еще далеко не все, и хроника миражей в конечном - итоге столь же близка к истине или столь же бесконечно далека от нее? А значит, мир этот, могучими руками рэббов превращенный в пригодный для жизни слабых - им и должен принадлежать?
Клочки и сгустки тумана, насыщенного Тленом, подползали к пещерам и хижинам, к обиталищам Голышей, стекающихся в долину под защиту рэбба. Оставаться - угаснуть... Гроук вслушивался в слабые голоса, всматривался в уродливые маленькие лица... Привязанность, смешная, незнакомая привязанность, потребность сильного в слабом, мудрого - в доверчивом... И когда Голыши в очередной раз согласились, что да, немедленно надо уходить, и в очередной раз не двинулись с места, Гроук решился.