Чтение онлайн

— Да! У той! Как он мог! — бессвязно выкрикивал Костя. — Ему поручили, на него надеялись, а он обманул всех!

— Костя, — сказала мама, и кровь стала медленно и неуверенно возвращаться к ее лицу. — Все ведь случается, поверь — папа не нарочно это…

— Нет, нарочно! — выдохнул Костя. — Ты его не знаешь! Он хотел, чтоб побыстрей и повыгодней…

Мама стала растерянно оглядываться по сторонам, подкрашенные губы ее жалко тряслись, люди с чемоданами в вестибюле прислушивались к ним, и она оборвала его:

— Как тебе не стыдно такое говорить!

Ее тут же поддержал Леня:

— Что он суется не в свое дело? Все ему плохо… Уже на папу нападает!

Леня был против него — это ясно, чего еще ждать от него? И чего ждать от мамы с ее вечной суетой, неуверенностью и страхом? И Костя тихо и четко сказал:

— Считайте, как хотите… Вы меня больше не увидите… Все. — И медленно пошел к дверям.

— Еще грозит! — крикнул Леня. — Все скажу папе… Прибежишь к нам, как миленький прибежишь, извиняться будешь…

— Леня, замолчи! — Мама стала еще что-то говорить, но Костя уже не слышал: он выбежал на улицу. И громко хлопнувшая за его спиной тугая дверь разделила, перерезала всю его жизнь на две части: на ту, которая была секунду назад, и на ту, которую еще предстоит ему прожить. Костя пошел, потом побежал через двор с фонтаном, еще сам не зная куда и зачем. Глянул случайно на свои часы, и все его нутро внезапно наполнилось злостью. Он стал расстегивать черный нейлоновый крученый ремешок, чтоб хлопнуть их об асфальт, чтоб они разлетелись на десятки частей — все зло от них, от того, что отец ему давал и дарил. Не нужно ему ничего отцовского… Ничего!

От спешки и нетерпения шпенек на пряжке никак не вылезал из дырочки на ремешке, и Костя замешкался. Горячка прошла, и он спохватился: нет, разбивать их нельзя. Часы можно продать и на вырученные деньги некоторое время жить и покупать еду.

Костя пошел — подальше от этой «Глицинии» и своего дома. Он никого не хотел видеть сейчас. Он ушел в глубь сквера — сквер начинался у небольшого фотоателье, забился на самую дальнюю скамью и стал думать, что делать дальше.

В узком карманчике возле пряжки ремня у него хранился НЗ — неприкосновенный запас, аккуратно сложенный рубль, а в кармане брюк оказалось двадцать три копейки мелочью. Костя решил, что с этой минуты нужно экономить и есть как можно меньше.

Перед вечером он купил у лотошницы три пирожка с капустой и съел. Вечером стал думать о ночевке. Ночи еще не холодные, и, конечно же, можно переночевать на море, под перевернутой рыбацкой лодкой или в фелюге. И все-таки под лодкой могут найти, а до фелюги нужно добираться по воде. А это не просто. Можно было, наконец, попросить пустить переночевать какого-нибудь приятеля. Эту возможность Костя тоже отбросил, потому что начались бы вопросы: почему да отчего, и его родители могли б узнать обо всем.

И Костя пошел на самое простое: когда стемнело, он забрался в пустой сарай из ракушечника на заброшенном участке и кое-как — ночью оказалось холодновато — поспал до утра. Проснулся Костя от голода и жажды. Он побрел все в тот же скверик, мимо закрытых еще магазинов с висячими замками в мешочках, чтоб не ржавели от ночной сырости и росы. В скверике он напился из питьевого фонтанчика, поймав губами тонкую, вялую струйку, и провел мокрой рукой по лицу.

Потом пошел к булочной. Он все время оглядывался, однако никого из знакомых не встретил. В булочной он купил полбуханки черного хлеба, отошел к веерным пальмам у киоска с сувенирами и, отвернувшись от всех, стал жадно и быстро есть.

Весь день Костя бродил по городу, слышал на террасах кафе смех курортников, евших ложечками из блестящих вазочек мороженое, разноголосицу рынка, крики рабочих, подновлявших автостраду. Проходя мимо кинотеатра «Волна», Костя услышал голос Сашкиной бабушки: она крутила застекленную вертушку-ящичек с билетами денежно-вещевой лотереи и, не жалея голосовых связок, сулила проходящим мимо золотые горы и кисельные берега. У бабушки были худые руки, худое лицо. Было немножко странно и непонятно: все в доме Сапожковых казалось прочно, удачливо, весело, а она вот крутит и крутит эту вертушку… Впрочем, что ж, все понятно: Геннадий Алексеевич живет и работает по совести. Лишнего у них нет.

Потом сердце у Кости отчаянно заколотилось: он заметил впереди себя, возле магазина «Подарки», своих бывших дружков. Форсисто скрестив на груди руки, потряхивая нечесаной гривой, все время падавшей ему на глаза, Петька что-то втолковывал низенькому Гришке. А неподалеку расхаживал длинный Серега, придирчиво оглядывая проходившую мимо публику, — кажется, кого-то высматривал.

Костя шел прямо на них, и уже поздно было свернуть в сторону, да он и не хотел этого: будь что будет! Пусть хоть убьют, плевать ему на свою собственную жизнь! Первым его заметил Серега, что-то сказал своим, они поспешно сбились в кучу и стали срочно о чем-то совещаться. Костя на мгновение застыл на месте: может, все-таки убежать или подойти к ним как ни в чем не бывало? Нет, ни за что!

— Эй, Лохматый! На пару слов! — прошепелявил Петька, рукой подзывая его к себе и потихоньку отходя с компанией за магазин, где был довольно пустынный двор, сарай и гаражи. Ага, все ясно: хотят увести с людного места, чтобы свести счеты… Костя тем не менее пошел к ним. А они отходили в глубь двора, полуобернувшись к нему, и на их лицах играли непонятные, недоверчивые, удивленные улыбочки, будто они сами не ожидали, что он так легко клюнет на их наживку, и это его поведение застало их врасплох.

Костя шел к ним, стиснув в карманах кулаки, так стиснув, что ногти впились в кожу, и лицо его с туго сжатыми губами вдруг онемело от ненависти и презрения к ним. Они думали, он струсит, побежит, попросит прощения? Так нет же, нет… Он будет драться. Он не отступит ни на шаг и ничего не попросит. Будет драться один со всеми… Вот так! Пусть он никому не нужен, его опозорили и вышвырнули из прежней жизни, его предали, с ним не посчитались, потому что он еще мальчишка и не зарабатывает на жизнь и вынужден есть, пить и носить на себе все не свое, все отцовское… Но нет, нет, из-за этого он не продаст себя, не подчинится, не станет таким, как кому-то хочется! И вот этих, уводящих его все дальше от Центральной улицы, чтоб хорошенько поколотить, он не боится. Сейчас они на собственных ребрах убедятся в этом…