Взрыв
Шрифт:
«Герои почивали на медвежьих шкурах. Я — водяной. Я добыл воду», — совсем трезво и насмешливо подумал Санька.
Потом он уснул.
ГЛАВА III
Работы в то лето на строительстве станции было невпроворот, но особенно замучил Балашова трубопровод, проложенный еще зимой по старому кладбищу. Получилась с ним нелепая, совсем дурацкая история. Получились головотяпство и позор.
Вот как было дело.
Трехсотметровую плеть, сваренную из шестиметровых, диаметром в тысячу пятьсот миллиметров стальных труб, уложили в траншею, но не засыпали полностью. Так, в четырех-пяти местах присыпали только чуток.
Завалить ее грунтом полностью мешали деревья — никак не подобраться ни бульдозеру, ни экскаватору, — об этом уже было говорено, там Божий Одуванчик боевое крещение принимал. Озеленители обещали деревья вырыть и увезти. А пока работать запретили, чтобы, не дай бог, не изуродовать липки и тополя. Так и осталась труба неукрытая, с одним свободным концом, намертво задраенным заглушкой.
Потом пришла зима, выпал снег, и просочившиеся в траншею грунтовые воды прихватило морозом — получился толстый лед.
В этом льду скрылась труба, и вид был вполне благополучный, никакого несчастья не обещающий.
Все было прекрасно и спокойно до весны.
Другие заботы, неотложные горячие дела отвлекли Филимонова, и он как-то и внимания не обратил, что озеленители никаких деревьев не увезли и, значит, обещания их были обманные и легкие, как шелуха. И выходило, что трубопровод опять же засыпать нельзя.
До первых теплых дней горя не было.
А потом лед под горячими весенними лучами растаял, и вся эта махина, вся эта пустая, невероятно тяжелая трубища вдруг всплыла в траншее, как поплавок. Всплывала она не равномерно, а как бы волнообразно, и потому от огромного напряжения в стальных ее стенках сварные швы полопались, в некоторых местах труба смялась в мелкую гармошку, и вышло страшное дело — вся долгая и тяжелая работа пошла насмарку.
Вместо того чтобы исправлять этот искореженный трубопровод, гораздо легче было порезать его автогеном и уложить в новую траншею. Но сделать это было никак невозможно, потому что трасса проходила по единственно свободному от других коммуникаций пространству.
Там вокруг черт ногу сломить мог, что там делалось, — и газовые трубы рядом шли, и канализационные, и несколько силовых и телефонных кабелей.
И начались мучения.
Сквозь трещины в трубу попала вода, и она вновь затонула, но уже сплошь дырявая и никуда не годная.
Несколько насосов качали беспрерывно, круглые сутки. Вода со всхлипом заливала тихую благость кладбищенских аллей, и если бессловесным упокойничкам было все безразлично, то Филимонов болел душой, переживал. Как-то неловко было устраивать из такого места пруд.
А после началось самое неприятное.
В трубопроводе через каждые пятьдесят метров газорезчики вырезали круглые лазы, и теперь надо было забираться внутрь, искать дырки и щели.
Это уже само по себе не больно-то приятное занятие — ползать в гидрокостюме, скрючившись в три погибели, с тяжелой шахтерской лампой на шее. А тут еще оттого, что трубопровод лежал волнами, не удалось выкачать всю воду, и в некоторых низких местах получились «мешки» — вода там плескалась по колено.
И в этой темени, грязи и мокрети надо было отыскать узкие, иные и вовсе с волос толщиной щели. Правда, были и с ладонь, те-то находились просто, а вот мелкие... Труба под тяжестью своей вдавливалась в жидкий грунт, щели закрывались, и найти их все не было никакой человеческой возможности.
Громоздкий Филимонов грохотал жуткими словами, вылезая задыхающийся, мокрый, рыжий от ржавчины, и был зол на весь белый свет как собака.
Одной Зинке повезло — она просто-напросто не пролезала в лаз и была этим обстоятельством чрезвычайно довольна.
— Давай, давай, дистрофики, шуруйте! А я женщина бедная, слабосильная, меня беречь надо.
— Правильно, Зина, вы отдохните, потому что там тяжело лазать и очень неприятно, там грязно и темно, и болит поясница, — говорил Травкин.
После той тяжкой истории они на удивление всей бригаде стали большими приятелями. Зинка готова была любому перегрызть глотку за Божьего Одуванчика, любому его обидчику. Но таких не находилось.
Иной раз Травкина даже тяготили Зинкины заботы, несмотря на то что заботами и вниманием к своей особе он никогда избалован не был.
Зинка от всей души старалась обласкать его, но получалось у нее это несколько тяжеловато — опыта не было.
Однажды она, не спрашивая разрешения, покуда Травкин работал, взяла и выстирала все его вещички и ужасно расстроилась, когда они не успели просохнуть и Травкину пришлось, кряхтя и тихонечко чертыхаясь, надевать свой костюмчик полусырым.
Прыгая на одной ноге и с трудом натягивая задубеневшую мокрую штанину, Травкин говорил яростно-приглушенным голосом:
— Зиночка, я вас очень, очень прошу: не делайте больше этого! Я все прекрасно умею сам! Я сам, сам могу!
— Да уж ясное дело, можешь, бедолага, — ответила Зинка и пригорюнилась, и слезы у нее выступили.
И было так странно и неожиданно видеть слезы на Зинкиных щеках, что Травкин только рукой махнул и запрыгал дальше на своих тощих, жилистых ногах, сражаясь с непокорными штанами.
Зинка попыталась устроить складчину для покупки Божьему Одуванчику приличных «полботинок».
Но тут уж Травкин совсем освирепел, терпение его ангельское лопнуло. На лице выступили красные пятна, нос заострился, побелел, и Травкин закричал тонким, сверлящим голосом:
— Я вам, милостивая государыня, не нищий! Я вам рабочий человек. И никаких мне ваших дурацких «полботинок» не надобно! А понадобятся, я их себе куплю сам! Сам! На свои! На честно заработанные! Вот!
Балашов смеялся, а Филимонов довольно потирал руки и бормотал:
— Так! Так! Правильно, вот это по-нашему, по-мущински. А то, понимаешь, исусика из человека сделали.
Потом Травкин немного поостыл, успокоился и объяснил вконец расстроенной Зинке:
— Вы не думайте, Зина, что я скряга, скупердяй какой — туфли приличные купить жалею. Просто не могу я носить тесную обувь, у меня ноги были сильно помороженные, потому и таскаю эти бахилы.