Чтение онлайн

Младший тоже попытался замахнуться веслом, но под взглядом Сергея Иваныча опустил его и вдруг заканючил жалобным голосом:

— Чего лезешь-то, чего лезешь! Погулять нельзя, да? Со своей девкой нельзя, да?

Сергей Иваныч ничего не ответил, он взглянул на девушку и брезгливо осведомился:

— Вы остаетесь?

Девушка рванулась вперед. Наступив ногой на старшего Костенку, перепрыгнула в «Вегу» и села на дно у самой кормы. Она сжалась в комочек и закрыла глаза.

Залез и Санька.

— Спасибо вам, спасибо, — заговорила вдруг девушка. Она вся тряслась, и слова были невнятные, глухие. — Я не знала... на пляже... подошли. Я думала, обычные ребята, славные... покатаемся... и вдруг, о-о... Спасибо, спасибо вам!

Она наконец заплакала.

— Меня благодарить не надо. Это вы его благодарите, — сказал Сергей Иваныч и отвернулся.

Девушка вцепилась в Саньку, обняла его, прижалась мокрым, горячим лицом к шее и все плакала и дрожала, и что-то шептала, шептала совсем непонятные слова.

Саньке было щекотно от горячих мягких губ ее и приятна, и почему-то очень грустно.

А Сергей Иваныч, опустив голову, греб и греб — равномерно и сильно, как машина. Он иногда взглядывал на Саньку и мотал головой, мыча, будто от боли.

Туча, как грязная рваная тряпка, закрыла солнце, и сразу же пошел дождь — крупный, частый и безжалостный.

Острые барашки стали захлестывать левый борт, лодка двигалась тяжело, рывками.

Мокрая тельняшка облепила сутулые плечи Сергея Иваныча, волосы острыми косицами закрыли глаза. Санька украдкой из-под руки взглянул на него, и ему показалось, что вместо Сергея Иваныча в лодке сидит большая печальная птица — совсем больная птица. И дождь, как слезы, течет по худому носатому лицу.

Лодка вошла в большое грязно-желтое пятно, расползающееся у устья речки. Воды в реке заметно прибавилось, она вздулась и с ревом рвалась в море.

Очень медленно подошли к мосткам.

Девушка вскочила, обхватила Санькино лицо горячими узкими руками, стала часто-часто целовать его.

Потом обернулась к Сергею Иванычу, но тот нахмурился и отвернулся.

Тогда она молча выпрыгнула на мостки и, не оглядываясь, бросилась бежать — тоненькая, в узком, облепившем тело, синем платье.

Санька уцепился за крайнюю доску и тоже выпрыгнул из лодки. Он постоял немного, как бы раздумывая, и пошел прочь.

— Санька! А рыба?

Санька остановился с опущенной головой и тихо сказал:

— Возьмите себе, Сергей Иваныч.

— Саня, а твои снасти? Или ты зайдешь за ними потом? — Голос Сергея Иваныча оживился надеждой.

Санька поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.

— Нет, — сказал он, — я возьму сейчас.

Сергей Иваныч зябко поежился. Он стоял мокрый, растерянный и совсем несильный. И смотрел, как удаляется маленькая твердая спина, и тонкая шея с ручейком белых волос в ложбинке, и торопливые ноги с царапиной под правой коленкой.

Балашову и Филимонову повесили на шею новую, неожиданную заботу — прислали студентов-практикантов. Сама по себе забота была бы плевая, будь это обычные практиканты — наши ребята или девчонки.

Так нет же! Балашову как молодому специалисту, не забывшему еще свои студенческие годы, направили иностранцев — монгола по имени Циндаеш, немца Гернота Арнхольда и румына Петрю Георгеску.

Ребята были как ребята, окончили третий курс, перешли на четвертый.

Это была их производственная практика.

Назначили студентов на никому не понятную, неопределенную должность — дублер мастера.

Балашов представления не имел, куда их девать. Он попытался посоветоваться с главным, но тот, видимо, и сам не знал, не ведал, что с ними делать, и потому от разговора увильнул.

Сказал:

— Сам решай, не маленький. Мне некогда.

— Некогда ему! Ишь, хитрец старый, — пробормотал Санька и задумался.

Рабочими в траншею ребят не пошлешь — дублеры все-таки, а водить за собой хвостом — тоже радости мало. Что они должны дублировать, было непонятно.

Но с другой стороны, зная Зинкин и кое-кого из работяг язычок и характер, он откровенно побаивался.

Зинка в ответ на робкие Санькины просьбы стать на время светской дамой разобиделась:

— Тю! Нужны мне те хлюпики, плевать я на них хотела! Может, их за ручку водить?!

И отошла обиженная. А Балашов, смущенно оглянувшись, увидел, как Гернот усмехнулся и что-то сказал двум своим приятелям. Видно, все слышал.

Тогда Санька разозлился и заявил практикантам, что возиться с ними у него времени нет и, если они хотят чему-нибудь научиться, пусть раскрывают пошире глаза и уши, — секретов никаких не имеется, а на любой вопрос ответит он или Филимонов.

— Но, — добавил Балашов на всякий случай строгим начальничьим голосом, — вольнослушателями вы себя не считайте. На работу к восьми, с работы в четыре. И если мне понадобится использовать вас для дела, использую тут же. Для любого дела! Понятно?

— Понятно, понятно, — закивали практиканты и переглянулись.

Их, наверное, удивила неожиданная Санькина суровость. А его она тоже удивила — это он от смущения заговорил такими словами.

Ребята оказались славными и очень разными.

Серьезнее всех был немец Гернот Арнхольд. Он самым дотошным образом влезал во все мелочи, поминутно приставал с вопросами к Филимонову, к рабочим — трубоукладчикам, штукатурам, слесарям, сварщикам — и все записывал, записывал в толстенную квадратную тетрадь.

Больше всего интересовали немца дела чисто практические, профессиональные хитрости и секреты, о которых не узнаешь ни в одном учебнике, которые приходят вместе с мозолями, с натруженной спиной, с узловатыми венами на руках.