Чтение онлайн

умыкнутую мной из учебного филиала корпоративную газету «X-Avia» и бутылка

шампанского.

После бассейна мы поехали на окраину Большого Города, туда, где не видно шпиля

Кафедрального Собора, где лишь куцые деревья и безликие жилые массивы. В

безымянном парке открыли шампанское и подолгу смотрели в небо. Мы оба оказались

настолько тоненькими, что помещались вместе полностью на одном полотенце, при этом

можно было каждому лежать на спине и разглядывать одинаковое за все эти дни небо:

пустое, глухое, мутное и бессмысленное, вновь не предвещавшее никаких осадков, а

только чудовищную жару.

– У нас с тобой никогда не будет ни одной общей фотографии, - после долгой паузы

произнесла ты.

– Слишком много отрицания, - ответил я.

Шоколадка растаяла еще в упаковке так, что ни о каком отламывании плиточек не

могло быть и речи: осторожно держа двумя пальцами обертку, шоколад приходилось

откусывать зубами, да еще стараться не измазать лицо, а потом, спустя несколько секунд

запивать сладкое нагретым шампанским прямо из горлышка, и эта неудобная для питья из

горла бутылка шампанского, становилась все теплее и теплее с каждой минутой, с каждым

пройденным метром солнца по добела раскаленному небосводу.

– Я никогда в жизни никого так не любил, - снова признался я тебе.

– Слишком много отрицания, Дантес, – ты улыбалась.

Даже яблоки никогда не хрустели так звучно, никогда листва на деревьях не выглядела

более сочной, я повторял и повторял, что весь мир становится монохромным, когда ты

уезжаешь домой, к нему. Может быть, мы родственники? Ведь ты говорила, что твоя

бабушка из Семипалатинска, все возможно на этом свете, мы точно родственники, никто

друг друга лучше не понимал, никогда. И мы любим одни и те же вещи: третьи этажи всех

наших квартир, маму, гладящую нам ладошки в детстве, собирать грибы, бархатные на

ощупь, благородство авиации – мы слишком похожи, Кристабель. Я боюсь себе

признаться в том, что вместе мы не станем ругаться из-за бытовухи, и что рутина не

сожрет нас, и ты соглашаешься, о да, о черт, как же страшно себе в этом признаться.

Я удивился, почему ты не прыгнула в воду, дитя волн, дитя морей. От тебя не ожидал,

честное слово. Ты побоялась глубины, неизвестности, риска, ты сказала, а вдруг сердце от

страха остановится, вылезать седой из воды что ли. Ты была в черной купальной шапочке

и мужской футболке с Сидом Вишезом, отчаянно хотевшая казаться круче всех в этом

бассейне. И совсем не соответствовала Сиду, солнышко, испугалась адреналина; я думал,

она выросла на берегу океана, а так боится нырять, и мне стало за тебя так страшно, я

поразился сам себе, так переживая за тебя там, в этой хлорированной артезианской, где

ноги не достают до дна.

Мы взрослые люди, Кристабель. Любви не существует.

Скажи, что ты любишь меня.

Но я тебе все равно не поверю. Ты сама не знаешь, что несешь, мои любимые

подслеповатые глазки. Ты не можешь меня любить. Мы из разных социальных слоев. Об

этом я твержу и твержу, пытаясь убедить самого себя в нестоящей свеч игре, когда мы

сидим на перроне возле аэропорта и курим, и пепел падает на оценочный журнал нашей

группы первоначальной подготовки бортпроводников (какого-то черта именно меня-

раздолбая и назначили старостой), и прожигает обложку, а мне страшно, что за это мне

влетит, но тебя это так смешит, я так люблю, когда ты смеешься, что мне, в принципе,

плевать на этот несчастный журнал.

Я потеряю тебя, о Боже. Ты говоришь, скажи, чтобы ставили вместе в рейсы в нашем

отделении, когда начнем летать. А мне страшно, что, если я начну рыпаться, начальство

разозлится и уволит меня. Мне страшно потерять работу, но тебе этого не объяснишь. Что

страшнее, потерять работу или тебя? Тебя у меня и так нет, что бы ты ни сказала, я тебе не

поверю. А стоит мне остаться без денег (которых у меня нет, как и тебя), ты и вовсе

исчезнешь. Ты привыкла жить в роскоши. Я ведь слышал названия супермаркетов, в

которых вы с мужем покупаете продукты.

А я звеню медной мелочью в этом нестерпимом пожаре. Жена дала мне с собой

влажные салфетки, я вытираю ими лицо и шею, я пью по два литра воды в день, руки

дрожат на жаре. Я слышал, в вашем доме в самом центре Большого Города, на улице

Ротшильда, даже есть кондиционер. Я знаю, в вашем автомобиле есть кондиционер. А я

буду. В тамбуре электрички. Буду скучать по тебе до завтра. Я жалок, жалок, десять раз

жалок и ничтожен, и мне нечего тебе предложить. Ты взяла меня за руку, пообещала, что,

когда градусник термометра будет показывать хотя бы тридцать, и температура немного

понизится, мы купим горький Lindt с апельсином или перцем, и съедим его. Ты покажешь

мне жизнь. Покажи мне жизнь, спаси меня.

Мы шли сегодня из бассейна под мостом, какими-то козьими тропами. Навстречу шел

пьянчуга, бездомный, в рванье. Ты шла впереди меня, и, когда вы с этим бомжом

встретились на одной протоптанной дорожке, ты уступила ему место, отошла в сторону,

на травку, и сказала: «Извините». Я был шокирован. Кристабель, моя принцесса, какая же

ты вежливая, иногда до приторности, ты такая невозможно одухотворенная, что я

переживаю. Мне страшно за тебя в этом мире, как было страшно, когда ты в футболке с