Чтение онлайн

Я не подошёл сразу. Остановился сперва у одной из колонн, будто пытаясь сообразить, куда дальше. Потом сделал ещё пару шагов, как будто и правда искал ход в нужник. И очень скоро шум пира перестал быть сплошным гулом, а начал распадаться на отдельные голоса.

— ...Ты лагвёрд, Уль из Фейтхол-хейма, потому ты можешь говорить нам. М мы услышали твои слова, — почти рычал один из старейшин. Впрочем, они почти всегда так разговаривали.

— Нет, если вы решили снова послать волокит в ту же рощу! — нависал над ними Уль, так и не снявший доспех. И вот Уль был в ярости. Хотя говорил он хоть и громко, но спокойным тоном, я понял это по сжавшимся кулакам. Дварфы вообще не очень умеют скрывать эмоции.

Старики сидели ко мне вполоборота. Один — Хар Белобород, с длинной белой бородой, заплетённой в три толстые косы. Второй — почти точная его копия, только с заметными залысинами, Кельд Печать. Возможно, я их перепутал. Третий, совсем древний, сидел молча, опершись пальцами о стол, и, кажется, дремал. Его я точно не с кем не перепутаю, Рун Хранящий Память. Местный летописец, но у дварфов эта должность очень важна. Одно его присутствие делало разговор не просто перебранкой за столом, а эпическим моментом который может быть однажды нанесен на каменные стены Галереи Памяти и даже иллюстрирован барельефами.

И есть не нулевой шанс, что Галерея Памяти однажды расскажет конец этой крепости. И вся её жизнь, и имена жителей, высеченные в скалах, единственной памятью о ней.

Тени от пышных, как хвост белки, бровей скрывали взгляд Летописца, сам он не двигался, опираясь на редкий для дварфа, даже старого, атрибут — каменную трость больше похожу на хищную булаву. Эта неподвижность делала Руна частью обстановки, если не знать что он значит для этой цитадели. А Уль стоял перед ними, как стоял бы перед каменной дверью, которую заперли дети по случайности, и он сейчас войдёт и всем раздаст бодрящих лещей.

— Из-за одного камня Бледные не будут мстить, — сказал лысый Кельд.

Уль фыркнул.

— Такой бросок... — тут он помолчал. — Мне кажется, ваш молодой раскроил Бледному голову.

— Это не важно, — вдруг сказал самый Рун, заставив всех остальных почтительно повернуться к нему. — Скажи, Уль из Фейтхол-хейма, поведёшь ли ты наших короткобородых во тьму за стены завтра или нет?

— Вы совсем уже спятили от жадности, — прошипел Уль, видимо не справившись с чувствами.

Ну вот это было грубо. Очень грубо. Я внутри Скьеля с удивлением наблюдал за своими физическими реакциями. Стыд был настолько сильный, что прокатился по мне волной, как горячий воздух в бане, обжигая. Я почувствовал, как моя рука сжимает кружку, а брови сходятся к переносице. Прям очень низко, аж видно плохо стало. Только моё человеческое удивление остановило меня от яростного окрика Уля. А может, и удара по его хамской физиономии.

Нельзя так со старшими!

— Он не поймёт, — сказал летописец.

Старики коротко и с издевкой хмыкнули. Они постоянно так делали.

— Надо показать, — приподнял брови летописец.

Двое старейшин встали. И пошли. В свои сто с лишним лет они ступали довольно твёрдо и уверенно.

Уль подумал немного и пошёл с ними. Я подумал немного и тоже пошёл с ними, обойдя со спины оставшегося сидеть Руна, вновь спрятавшегося за своими пушистыми бровями.

За моей спиной Торв Белозуб вдруг начал отбивать ритм своей любимой боевой песни.

Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим.

Смотри, как тьме не отдадим

Ни этот свод, ни этот ход,

Ни камень, где живёт наш род.

И грустный рёв огромного зала, сотен бород, подхватил единственную строчку припева:

Смотри, как бьётся твой народ!

Это была грустная песня, и я не любил её. Так что моё отсутствие некоторое время никого не удивит.

Думаете, что дварфы не умеют красться? Ну, со стороны так и не скажешь. Здоровенный кубический крепыш с килограммом меди в бороде и в толстенных, усиленных металлом на носках горнопроходческих ботинках — не тот образ, который встаёт перед глазами при слове «кродёться». И всё же мы умеем. Учимся с детства. Не так просто украсть пиво у взрослых. А попробуйте отпить пива у дварфов! А Скьелю, как, впрочем, и остальным маленьким дварфам, удавалось. Так что мы умеем быть тихими и незаметными. Ну и там, во тьме за стенами, это очень помогает.

Мы вышли в кухню, где шустрили дежурные под бдительным присмотром бабушек-поварих.

В цитадели логистика — вот самый страшный враг дварфа. Сразу после ступенек. Это может показаться смешным, но то, как правильно расположить мастерские, Великий Зал и общую кухню, — настоящая наука. Потому что сотня лишних метров легко может стать сотнями километров за один сезон роста толстошлемников. А это недели две, по моим прикидкам. Меня поймут только люди, которые всегда мечтали жить в большом доме и, наконец получив эту возможность, с удивлением обнаруживают, что лестница на второй этаж, и уж тем более на третий, отсекает этот этаж из их жизни почти так же успешно, как если бы спальня находилась в другом подъезде. Ты просто никогда не поднимаешься на верхнюю половину дома без веского основания.

А поскольку цитадели дварфов — это тесные сообщества с обязательными совместными трапезами и общими складами, проблемы связности помещений умножаются на количество дварфов.

К счастью, дварфы умеют ломать стены. Поэтому у нас есть лифты.

В кухне пахло как в цеху — немного химией и разогретым камнем. Огромные очаги, со множеством украшающих их резных фигурок и сплошь в сложном орнаменте, вырезанные из цельных глыб медносодержащего зелёного камня, горели рунами мастеров-резчиков, во всём походя на электрические печи, кроме того, что они были красивы, как произведения искусства. Медь и, особенно, золото накапливают манну, так же как и камни, которые их содержат, — и потому только такие носители делают руны рабочими. И окрестности Медного Горна были богаты камнем, похожим на нефрит. Теперь-то я понимал, насколько моё человеческое представление о камнях бедно и несравнимо с дварфийским. Я мог назвать десяток оттенков и видов того, что мы добываем, и различия между ними чисто внешне иногда так же едва уловимы, как между жёнами футболистов. Но я их теперь никогда не перепутаю. Камни, разумеется, а не жён футболистов — с этим, возможно, будет посложнее.

Недалеко от выхода в Великий Зал, посреди кухни, стоял лифт — надежная как дварфийская пивная кружка клеть целиком из меди, на толстенной медной цепи, пропущенной через вал лебёдки и уравновешенной противовесом. Увидев старейшин, все посторонились, уступая им место.

Я заметил по цепи, на какой ярус их опустили. Мне пришлось подождать, пока на обратном пути в клеть загрузят медные бочки с пивом из толстошлемников. Моим любимым. Я тяжело вздохнул, глядя, как их с уважением и осторожно покатили в Великий Зал, но полез в клеть.

Миновав уровень складов с едой, я вышел и через короткий винтовой спуск добрался до развязки с несколькими путями вагонеток. «Музыка» и пьяный ор из Великого Зала ещё гудели на границе слышимости сверху из лифтовой шахты, но быстро остались за двумя поворотами вместе с запахом мяса, пива и жареных личинок. Я успел заметить, куда отправились Уль и остальные, так что сесть им на хвост было не трудно. Свернуть-то они никуда не смогут, а если загонят вагонетку в тупик-отстойник, я увижу это по фонарю на ней.