Я, Елизавета
Шрифт:
Сейчас, открывая сумку, он был странно погружен в свои мысли. Из сумки он вынул пачку писем и тщательно спрятал за пазуху. Потом выложил на стол учебные принадлежности: перья, чернильницы, букварь и даже мою старую грифельную доску. Я села, открыла вчерашний урок и с чувством прочла:
«Как повествует Саллюстий [7] , когда великий Цицерон был римским консулом, восстал человек суетный и мерзкий, именем Катилина. Сей Катилина презирал закон и доброе управление, он жаждал только власти, которую надеялся снискать хитростью, силой или кровью. Он возмущал простонародье, после поднялся и пошел на самый Рим. Его гнусное тщеславие…»
7
Саллюстий (86 – ок. 35 до н.э.) – римский историк, автор нескольких книг, в числе которых «О заговоре Катилины».
– Власть всегда влечет! – настойчиво, но тихо перебил мой ментор. – Ярче червонного золота, искуснее женских чар и всегда… всегда!
Для начитанной по истории девочки это была не новость.
– Учитель?
– Всегда! Суетные, алчные и честолюбивые люди рвутся к власти! – Он рассеянно провел рукой по волосам. – Они собираются вокруг каждого трона! Даже здесь!
Здесь? Не о черном ли это посетителе? Или о дворе? Кто эти люди?
Гриндал прочел вопрос в моих глазах.
– Довольно Саллюстия! – быстро проговорил он. – Вы захватили с собой басни, миледи? Эзоповы?
Мои пальцы потянулись к знакомому кожаному томику.
– «Басня о состарившемся Льве, повелителе Зверей, когда он лежал при смерти».
Повелитель… состарившийся… при смерти. Я не могла отыскать страницу. Тонкая ладонь Гриндала накрыла мою, голос снизился до шепота:
– Вообразите, мадам, что старый Лев, умирающий повелитель, оставил совсем немногочисленное потомство. И сейчас все животное царство ждет, кому он передаст трон.
За оконным переплетом возникали и стихали ласковые утренние шумы. Высоко в небе пел жаворонок. Однако в залитой солнцем классной комнате стояла тишина.
– Свою старшую, молодую львицу Лев отослал в пустыню, затем что не ужился с первой супругой. Однако там, в пустыне, львица наша друзей, и многие собрались вокруг, кто сочувствовал ее невзгодам. Теперь она собирается заявить о своих правах, и приверженцы ее накапливают силы.
Мария. Моя старшая сестра Мария. Мой отец развелся с ее матерью, отрекся от Марии и сделал ее прочь.
Мария копит силы – против меня?
Гриндал с опаской глянул через плечо. За дверью на стене висел ковер; по Рождественским играм я знала, что за ним легко может спрятаться человек.
Мне показалось, что ковер шевельнулся. Я повернулась к Гриндалу, но он смотрел в стол, на перистые золотые извилины дубовых волокон.
– Скажем больше, – прошептал он. – У старого Льва, умирающего повелителя, есть еще отпрыск женского пола, младшая львица, и что она любезнее отцовскому сердцу и ближе ему по образу мыслей.
Это обо мне.
Больше не о ком.
– У нее тоже есть приверженцы, те, кто любят ее и новую веру. Однако сестра ее входит в силу, и эти люди напуганы. Их письма вскрывают, их собственные слова обращаются против них. – Он постучал пальцами по запрятанным в мантию письмам. – Так что сейчас они пребывают в смятении и неведении. Друзьям маленькой львицы приказано… отвернуться от нее… предать ее.
Гриндал смолк. За ковром что-то зашуршало. Я встала, оправила платье – пальцы, коснувшиеся шершавого бархата, были потны – и шагнула к двери.
Предать…
В дверях меня затрясло, однако рука продолжала тянуться к занавесу. Я узнаю, кто меня предает, пусть это будет стоить мне жизни.
«Каждый свой собственный Эдип, говорит Софокл, рожденный разрешить загадки своего неведения».
Ну и дурочку же я сваляла! За ковром было пусто. Серая мышка пробежала вдоль стены – ее шуршанье и достигло моих чутких со страху ушей. Я села рядом с Гриндалом и взяла Эзопа – руки у меня еще дрожали.
– Вы говорили, сэр: «Маленькая львица! Предадут ли ее?».
Молчание. Гриндал вздохнул, отодвинул букварь в серебряном чеканном переплете – давнишний подарок Кэт – и взял книгу изречений.
– Давайте займемся грамматическим разбором, миледи.
Его тощий палец уткнулся в латинский стих.
Si labat fortuna, Itidem amid collabascunt: fortuna amicus invenit.– Плавт. – сказала я наугад и начала переводить:
– «Когда отворачивается удача, отворачиваются друзья; друзей обретешь с удачей».
Что Гриндал хочет этим сказать: что друзья со мной, лишь пока мне улыбается Фортуна? Остальные не в счет. Но Гриндал?..
– Еще одно упражнение, мадам Елизавета.
Он потянулся за доской и коряво, даже сердито, вывел слова, которых я прежде не видела:
VIDE AMPLISQUE ETIAM.
Таких простых упражнений мне не задавали давно – с тех пор как мы с Кэт начинали учить латынь, десять лет назад.
Я мысленно повертела фразу и торопливо перевела:
– Vide amplisque etiam? смотри и смотри снова.
– Нет! Неверно! Еще раз! Еще раз! Снова. Лихорадочный жест, которым он сопроводил свои слова, окончательно уверил меня в важности задания.
Я попыталась перевести иначе – получилось довольно коряво:
– Смотри больше – и смотри больше снова.
– Да! Да! Именно так. – Он закрыл глаза и чуть слышно прошептал:
– Запомните, миледи: смотри больше и смотри больше снова.