Чтение онлайн

Лицо ее было серым и высохшим.

«Я убил ее!» — подумал Ласковин. И от мысли, как он ее убил, Андрея вывернуло прямо на постель. Когда спазмы унялись, он вытер рот простыней и на четвереньках подполз к женщине. Молясь, чтобы не случилось самого страшного, прижал палец к артерии на ее шее.

Бог был милостив к нему. И к ней. Сердце билось. Теперь Андрей увидел, как она дышит: чуть слышно, с едва различимым присвистом, через искусанные, распухшие губы. Лицо женщины буквально истаяло: каждая косточка выделялась под серой кожей. Спутанные волосы были разбросаны по ковру, как увядшая трава.

Тело с подтянутыми к животу коленями было напряжено настолько, что казалось окоченевшим.

«Надо поднять ее на постель», — подумал Андрей.

Он подсунул под нее руки (женщина застонала, но не очнулась), напрягся… Пустое. Ему себя бы поднять! Тело Антонины показалось ему невероятно тяжелым. «Я уроню ее! — подумал Андрей. — Будет еще хуже!»

Бедра и ягодицы женщины были покрыты сгустками запекшейся крови. Неловкое движение — и кровотечение возобновится. Нет, пусть лучше лежит.

Ласковин накрыл ее одеялом, подложил под голову подушку. «Надо вызвать врача! — подумал он. — Есть ли у нее телефон?» Но не стал искать. Врач — это прямо за решетку. Вне зависимости от того, что скажет сама Антонина. Изнасилование плюс телесные повреждения. Изнасилование! Ласковин застонал от омерзения. Его вывернуло бы еще раз от мысли, что с ним могло произойти такое, но желудок был пуст. Андрей почувствовал, что должен немедленно смыть с себя кровь и грязь. Хотя бы с кожи.

Ванная была голубая. Стены ее покрывал кафель «под мрамор» цвета морской волны. И ванна тоже была нежно-голубого цвета, вымытая до зеркального блеска. Даже унитаз был небесно-голубой. Внутри все было опрятно и упорядоченно. Крючки для полотенец и открытые полочки украшены пласт-массовыми «солнечными» рожицами. Впору забыть, как кошмар, то, что осталось там, в спальне.

Черная вода, стекавшая с Ласковина, ввинчивалась в водосток с добродушным ворчанием. Если не считать исцарапанных рук и красных полос на животе, оставленных кошачьими когтями, Андрей не пострадал. Правда, внизу живота противно ныло, а тело по-прежнему оставалось вялым, как манная каша, но, к счастью или к сожалению, вся кровь, которой были забрызганы постель, ковер и их тела, была кровью Антонины.

«Как много крови в одном человеке!» — сказал ученый раб в одном фильме. Когда ему продырявили живот. Если бы грязь внутри смывалась так же легко, как снаружи!

Андрей вытерся самым маленьким из трех полотенец и, выйдя, начал одеваться. Телефон (здесь все-таки был телефон) зазвонил, когда Ласковин натягивал брюки. Звонил долго, не меньше двух минут.

«Зимой я почти всегда дома», — вспомнил Андрей.

Он сел на край кровати.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго…»

Господи! Как он сразу не вспомнил?

Ласковин бросился к телефону.

— Андрей? — раздался в трубке знакомый бас раньше, чем Ласковин назвал себя. — Ты где?

— Во Всеволожске! Мне нужна…

— Будь там. Жди. Я еду!

— Но у меня тут…

— Потом! — оборвал отец Егорий. — Молись! — И бросил трубку.

Звонок в дверь раздался как-то слишком быстро. Не прошло и сорока минут. Андрей бросился в коридор… и застыл, не решаясь открыть. Глазка в двери не было. Звонок повторился. Настойчивый, требовательный.

— Андрей! — загремел снаружи голос Потмакова. Ласковин поспешно отворил. За спиной отца Егория маячила крепкая фигура Сарычева.

— Ага, — сказал Петя. — Жив-здоров!

— Подожди в машине! — не оборачиваясь, велел отец Егорий.

Раздевшись, он направился прямо в спальню. Ласковин шел следом. Нужно было что-то сказать, он понимал, но что?

— Прости, Боже, прегрешения наша! — прошептал отец Егорий, останавливаясь в дверях и перекрестившись. Затем двинулся к лежащей на полу женщине, приподнял край одеяла, снова накрыл ее и обратил потемневшие глаза к Ласковину.

— Я виноват, — произнес Андрей.

— Где твой крест? — жестко спросил иеромонах. Ласковин тронул шею… Креста не было.

— Должно быть… она сняла его, — пробормотал он. Отец Егорий сунул руку под ворот, вытащил свой нательный крест, серебряный, на цепочке, надел на Андрея и завязал узлом на уровне его ключиц. Теперь снять крест можно было, только разорвав цепочку или развязав узел.

— Да, — сказал Потмаков, опускаясь на стул. — Ты виноват. Сядь! — Он ткнул пальцем на ковер у своих ног. — Сядь и рассказывай!

Каждая подробность того, что произошло вчера вечером, с потрясающей четкостью была зафиксирована памятью Ласковина. О, Андрей много дал бы, чтобы забыть. Но он помнил — и шаг за шагом выкладывал отцу Егорию, не упуская ни одной детали, ни одного побуждения. И по мере того как говорил, Ласковин словно отстранялся от происшедшего. Он переставал чувствовать себя преступником. И описывал события, как описал бы Зимородинскому проигранное кумитэ: акцентируя на собственных ошибках, чтобы не повторить их в следующем бою. Только один эпизод он описал лишь в общем: видение. Андрей сделал это потому, что слова «двойника» о «псе» могли, как ему казалось, задеть отца Егория. Потмаков не придал этой обобщенности значения: иллюзия есть иллюзия. И так сказано было слишком много. Игорь Саввич ощущал, что за чудовищными поступками Андрея стоит нечто большее, чем происки доморощенной ведьмы и подверженность Ласковина греху. Но аналитический ум пасовал, а интуицией ухватить истину не удавалось.

Отец Егорий поднялся, хрустнув коленями.

— Где кот? — спросил он.

Ласковин огляделся и сразу же обнаружил лежащий на ковре черный кинжал. Кота не было.

— Не трогай, я сам! — сказал отец Егорий, когда Андрей потянулся к оружию.

Кинжал «пах» злом. Он «провонял» им настолько, что отец Егорий, взявши, едва не отшвырнул его подальше. Но сумел перебороть себя. Черный клинок был испещрен угловатой клинописью и покрыт ржавыми разводами.

«Нужно его в огонь», — почему-то подумалось Потмакову.

— Газ зажги! — распорядился он.

Длинный клинок занял целые две конфорки плиты. Прошло минуты три, но облизываемый голубым пламенем металл оставался таким же черным. И никак не окрашивал самого огня. Потмакову показалось, что он так же холоден на ощупь, как и раньше. Но пробовать отец Егорий не стал. Только с мрачным удовлетворением смотрел на орудие сатаны. Он знал, что поступает правильно. И чувствовал от этого воодушевление. Он — тоже орудие.

В руке Господа.

— Пойдем, — произнес иеромонах, и они вернулись в спальню.