Чтение онлайн

В последующие несколько месяцев Джулия полностью вошла в роль жены герцога и хозяйки дома с легкостью, удивившей ее и Дамона. И если до сих пор она побаивалась, что жизнь герцогини Лидз будет унылой и однообразной, эти опасения полностью развеялись. Дамон баловал жену, как малого ребенка, засыпал дорогими подарками и пользовался каждой минутой, чтобы побыть вместе с ней.

В отличие от Джулии он любил долгие прогулки, и вскоре они часами бродили по окрестностям или скакали по полям и лесам. Иногда Джулия даже соглашалась поехать вместе с мужем на охоту и рыбалку, которые тот обожал, и хотя не питала пристрастия ни к тому, ни к другому, все-таки успела по достоинству оценить таланты мужа.

Как-то, пока Дамон пытался выудить из ручья хитрую форель, Джулия безмятежно сидела на маленьком мостике. Приподняв юбки и весело болтая босыми ногами, она наблюдала, как муж закидывает удочку к противоположному берегу, где плескалась особенно большая рыба. Дамон проделывал весь необходимый ритуал с неспешной грацией опытного рыбака, ритмично подергивая удилищем.

– Не шевелись, – тихо предупредил он, заметив, что вытворяет жена, но было уже поздно. Испуганная резким движением, форель мгновенно исчезла в глубине, позабыв об аппетитной наживке.

– Черт возьми! – пробурчал Дамон.

– Это я виновата? – покаянно спросила Джулия. – Поразительно, что обыкновенная рыба может быть столь осторожной! Но ты ведь знаешь, я такая непоседа! – Сокрушенно воздев руки, она легла на мостик и пообещала:

– Ладно, в следующий раз не бери меня с собой!

Однако не прошло и минуты, как Дамон уже грозно возвышался над ней.

– Ну нет, тебе это с рук не сойдет!

Джулия улыбнулась и прикрыла глаза.

– Просто ты поймаешь больше рыбы, если я не стану тебя отвлекать.

Дамон устроился рядом, холодные пальцы скользнули по ее колену.

– А мне нравится, когда меня отвлекают, – пробормотал он, прижимаясь губами к ее шее.

Чтобы угодить жене, Дамон послушно сопровождал ее на бесчисленные вечера, утренники, балы и приемы. Джулия с восторгом обнаружила, что муж прекрасно танцует и может веселиться ночи напролет, если она пожелает. Но лучше всего были те минуты, когда, вернувшись домой, он отпускал горничную, сам раздевал Джулию, нес в постель и ласкал до тех пор, пока оба в изнеможении не засыпали. Он стал другом и спутником, о каком Джулия и мечтать не смела: прислушивался к ее мнению, горячо спорил в иных случаях, гордился умом и талантами жены, тогда как другие мужчины попросту боялись образованных и независимых женщин.

Джулия скоро поняла, что не страшится идти к нему с любыми горестями и бедами: Дамон поможет, утешит и защитит. Часто она, словно малышка, забиралась к нему на колени, клала голову на плечо и чувствовала, что на душе становится легче. Иногда она почти пугалась сознания того, как быстро он стал ей необходим.

– Я никогда не думала, что буду испытывать к кому-нибудь такие чувства, – призналась она как-то, лежа в постели рядом с Дамоном и глядя на угасающий в камине огонь. – Особенно к такому человеку, как ты.

– Как я? – рассмеялся Дамон.

– Да, со всеми твоими деловыми предприятиями и рассуждениями о хозяйстве и арендаторах.

– Должно быть, в сравнении с театром все это кажется тебе очень скучным.

– Признай по крайней мере, что у нас совершенно различные интересы.

Дамон засмеялся и стащил с нее одеяло, так что соски от холодного воздуха затвердели и поднялись. Свет и тень причудливо играли на шелковистой коже Джулии, и Дамон медленно провел рукой по гладкому животу.

– В чем-то несомненно, – подтвердил он, прижавшись губами к ее шее. – Но согласись, что у нас и много общего, особенно в весьма важных вопросах.

И, ощутив, как вздрогнула Джулия, лукаво улыбнулся.

– Хочешь, чтобы я объяснил подробно? – прошептал он, осыпая ее поцелуями.

Вместо ответа Джулия обняла его и выгнулась, безмолвно предлагая себя. Дамон был великолепным любовником, иногда часами изводившим ее лениво-томительными ласками, иногда бравшим с грубой страстью, воспламенявшей ее еще сильнее. Со временем Джулия, сама став опытнее в любовных играх, частенько соблазняла его, возбуждала откровенными нарядами и кокетливыми уловками, пока Дамон не подхватывал ее и не уносил в спальню. Когда они бывали вместе, Джулия чувствовала, что все тяготы театральной жизни отступают и она становится новым человеком, счастливым и довольным судьбой.

По мере приближения сентября, а значит, и начала нового сезона Джулии все чаще приходилось бывать на репетициях, и Савиджи перебрались в лондонский дом. На первых порах остальные члены труппы чувствовали себя неловко в обществе герцогини Лидз, но стоило начаться настоящей работе, как все было забыто. Арлисс, очевидно, тоже обрела счастье с Майклом Фиском и не жалела о прошлом.

Логан Скотт, казалось, ничуть не изменился и оставался таким, как всегда, – надменным, требовательным, одержимым стремлением сделать свой театр лучшим в Лондоне. Ремонт подходил к концу, и настроение Логана улучшалось с каждым днем.

– Твоя единственная великая любовь, – смеясь, заметила Джулия, увидев, как придирчиво он рассматривает только что выкрашенную авансцену. – Сколько женщин отдали бы все на свете, лишь бы ты подарил им такой взгляд! Но учти, обыкновенное здание никогда не ответит на твои чувства!

– Ошибаешься, – возразил Логан, искоса поглядывая на Джулию и любовно поглаживая резную панель. – Она дает мне гораздо больше, чем любая женщина из плоти и крови.

– Для тебя театр – «она»?

– А разве может быть иначе?

Джулия сложила руки на груди и критически покачала головой, от души благодаря Бога, что не вышла замуж за Скотта. Логан был и будет чрезвычайно ограниченным человеком во всем, что касается чувств. Наверное, в его судьбе произошло нечто такое, что убило в нем доверие к людям, а без этого любовь невозможна.

Когда наконец открылся театральный сезон, Джулию вновь принялись осаждать толпы обожателей, причем многие оказались весьма назойливыми. Дамой, опасаясь за жену, попросил ее ездить в карете с вооруженными лакеями и форейторами и не оставлял без охраны, когда Джулия отправлялась в магазины или с визитами. Сначала Джулии такая забота казалась чрезмерной, но вскоре она поняла, что Дамон прав. Каждый раз, покидая театр, она едва протискивалась через обступавших ее поклонников, пытавшихся оторвать на память кусочек ее платья, вуали или даже вырвать несколько волосков. В ушах звенели восторженные вопли: